Self-destruction.

      Этой ночью было особенно тихо. Казалось, что даже весенняя прохлада меркнет по сравнению с глыбой льда, которая была вместо того, что люди называют душой и сердцем.       Нет, всё горит внутри. Нет-нет, холодно. Невыносимо. Кидает то в жар, то в холод. Не испытывать ли чувства есть жизнь? Тогда Дазай отказывается от жизни, хотя он и так неполноценен.       Сначала всё шло по плану. Закончится зима — и всё; тогда закончится всё. Где же его слёзы? Слёзы горечи, облегчения? Пусто. Чего и стоило ожидать. Осаму надоело всё. Ему уже давно безразлично. Его заставляет жить призрак прошлого, воспоминания о котором он лелеет изо дня в день.       – Что за несправедливость, Одасаку? – печально улыбался Дазай. Улыбка напоминала изломанный оскал. – Почему я здесь, а ты там? Что за ирония? Разве не я больше всех заслуживаю смерти? – губы дрогнули. – Ты понимал и знал это больше всех, так за что ты наказал меня этим обещанием?       "Так правильно", – сказал бы спокойный голос мужчины.       Чёрт… Он же снова прав.       Дазай мог бы закончить всё прямо здесь и сейчас. Крыша высотки. Здесь и сейчас... Но не эгоистично ли это? Он снова будет мешать жить нормальным людям. Дазаю должно быть плевать. Не таким ли бесчувственным видят его другие? Точнее, видели. Сейчас же у него другая роль. Роль эмоционального самоубийцы, уважающего чужую жизнь. Маскарад правильного человека. Что за загадка. Он боялся запутаться в этих масках.       Полы светлого плаща не развевались. Каштановые волосы аккуратно обрамляли лицо. Обе ноги стояли на краю. Одна нога слегка приподнялась. Поднималась всё выше, готовая сделать шаг. Уже согнулась в колене. Ещё буквально чуть-чуть…       Что-то упало вниз. Дождь? Нога обратно поставлена на опору. Осаму приподнял руку, проверяя наличие дождевых капель. Было бы красиво уйти с дождем, притворясь с ним одним целым… но его не было. Дазай поднес кисть к своему лицу, провел пальцем и лизнул кончиком языка. Теплая, солоноватая жидкость. Слёзы? Его слёзы? О…       Они не останавливались. Текли и текли. Стало горько глотать. Откуда его организм вообще помнит об этом процессе?       В этом мире не осталось ничего. Здесь пусто. Так почему он просто не может уйти? Дайте ответ. Дазай был гениален, так почему даже он не знает ответа на такой простой вопрос, на который может ответить чуть ли не каждый прохожий?       Жить ради причины, но её нет. Как найти то, чего не существует? Ответьте, пожалуйста?..       Он тоже хочет свою причину. Это звучит так по-детски.       Дазай слез с края крыши. Побрел к лестничной площадке, спустился вниз, вышел из здания. Он чувствовал предел, безграничную усталость. Мозги кипели. Слёзы остановились, оставив в напоминание лишь покрасневшие глаза и слегка мокрую рубашку. Брёл туда, куда глядели глаза и несли ноги. Мысленно он понимал, куда идёт. Дазай никогда не пошёл бы к кому-то из Агентства. Они не готовы к такому состоянию своего коллеги, хотя не первый год "знают" его. Сколько он уже пытается подготовить их к своей возможной кончине? Всё по плану. Для них он всего лишь неудачливый самоубийца, который не может даже пустить себе пулю в висок. Если бы всё было так просто, Осаму закончил бы всё с самого начала.       Стук в дверь. Дазай постучал два раза. Хозяин квартиры точно спит и абсолютно точно будет недоволен при виде ночного гостя. За дверью послышались неаккуратные шаги и злобное бормотание. Вот же, он снова усложняет другим жизнь. Глыбу льда вместо сердца больно укололо.       Дверь слегка раскрылась до конца цепи, оставляя щель и демонстрируя непричесанную рыжую голову. Дазай был морально готов к гневной тираде в свой адрес. Он ошибся ровно наполовину.       – Я удивляюсь, – более-менее спокойно начал Накахара, потирая глаза, – как ты, скумбрия, умудряешься каждый раз доставать меня да́же вне Портовой Мафии.       Не дождавшись ответа, рыжеватые брови Чуи нахмурились.       – Чего ты молчишь? Нет, стоп, что ты здесь вообще делаешь?       Как бы мафиози не пытался скрыть свои эмоции, голубые глаза выдавали беспокойство и настороженность.       "Что я здесь делаю", – в мыслях медленно повторил вопрос Дазай.       Он небрежно поднял руку, словно это могло хоть что-то разъяснить. Осаму еле из себя выдавил:       – Я… – серебряный язык, который всегда знал, что, как и когда сказать, нелепо заплетался, - замёрз. Впустишь к себе? – прозвучало так глупо. Голос грозил сорваться и задрожать.       Дазай не хотел выглядеть слабым, жалким. В идеале, он бы не хотел выглядеть вообще.       Дверь с лязгом захлопнулась. Губа предательски дрогнула. Не такого исхода детектив ожидал. Хотя бы прощания, что ли. Осаму развернулся, приготовясь уходить, но за дверью раздался металлический скрежет. Она снова открылась, только уже полностью. Рука в перчатке обхватила перебинтованное запястье Осаму, с силой потянув внутрь.       "Что он делает? – поток размышлений в голове едва ли заглушал собственное сердце. – Разве он хочет этого? Он мог просто… оставить меня. Это было бы правильно".       – Перестань, – шикнул глухой голос рядом. На вопросительный взгляд Дазая Чуя раздраженно добавил: – думать о чём-то мрачном. Бесишь.       Они правда были близко знакомы и без труда улавливали эмоции и характер мыслей другого. Но то, что Накахара улавливал его состояние даже в темноте своей квартиры правда удивляло. Они были вроде полуприятелей, которые при каждом удобном случае шлют друг друга в объятия Смерти. В любой иной ситуации Дазай пошутил бы что-то о росте исполнителя мафии, о его мерзких шляпах, закрывающих обзор, но… к черту. Сейчас не было сил соблюдать давно укоренившиеся традиции.       Его за руку привели в какую-то тоже темную комнату. Свет не зажигался. Дазай знал, что это была спальня. С него сбросили плащ, аккуратно расстегнули рубашку. Сил на какое-то сопротивление и двусмысленные намеки не было. Осаму не сопротивлялся. Накахаровы руки не тронули лишь бинты и светлые штаны на теле. Дазай неуместно подметил, что Чуя очень теплый, а может детектив и правда продрог на крыше. Хотелось спросить: а что дальше? В чём была цель?       Чуя хмыкнул, явно подумав о чем-то своем. Дазай пытался спросить, но язык не слушался, отказываясь выдавать хоть что-то членораздельное. Осаму подхватили, отрывая с пола. Дыхание от неожиданности перехватило. Его почти небрежно кинули на мягкие простыни. Всё ещё Накахара не встретил возражений.       Перчатки полетели на прикроватную тумбочку. Дазай вздрогнул, когда другая половина кровати прогнулась и его подгребли к себе, прижимая руками и несильно вдавливая в чужой торс.       – Что ты делаешь? – тихо, но чуть ли не отстраненно спросил Дазай. Он не понимал. Это не удушье точно. Он бы так легко не отделался за нарушение чужого покоя. Было даже… приятно?       – Это называется объятия, – объяснил Накахара, положив подбородок на плечо Осаму. – Они согревают и помогают идиотам вроде тебя.       Издав негромкое "о", Дазай обмяк, позволяя чужому дыханию опалять свою шею.       У него, гениального человека, в голове крутился лишь один назойливый вопрос: почему? На этом месте мог оказаться кто угодно. Так за что Дазай заслужил чужую заботу? Он не привык. Такие порывы нежности для него всегда оставались загадкой. Будь это от людей из Агентства или простые наблюдения за людьми. Эти чувства казались такими ужасными и странными. Привязываться к кому-то, зная, что в любой момент ты можешь этого человека потерять. А каково сейчас Накахаре греть самоубийцу, которого завтра могут показывать в сводке новостей, искренне поздравляя, что Дазай Осаму наконец-то смог покинуть бренную жизнь? Скольких людей он обрадовал бы. Разве Чуя не говорил, что ненавидит его? Может, его ненависть не была сильна, но где-то её зачатки должны были быть. Что им движет? Просто бывшие напарники, которые время от времени собачатся. Они всё равно время от времени заботились друг о друге. Была ли это причина?       Сильные руки Накахары на животе сильнее сжались, словно призывая выкинуть такие мусорные размышления из головы. Дазай выдохнул, стараясь удобнее расположиться в руках Чуи. Хватка была крепкой, никуда не выпускала.       "Будь по-твоему", – вздохнул Осаму, расслабляя тело. Чуть подумав, Дазай коснулся пальцами "замка" на его животе, словно проверяя, не отпрянет ли. Не получив отказа, детектив оставил всё, как есть, не убирая с рук Чуи свои кисти. Всё-таки, Накахара Чуя вряд ли так его презирал.       Накахара вздрогнул — конечности самоубийцы были ледяными. Чуя ждал, когда он заснёт. Поговорить можно было и потом. Накахара знал, что по пустяку Осаму не появился бы на его пороге ночью. Вряд ли он хотел бы показать себя таким настоящим. Без актерских масок, в которые свято верят другие. Может, Чуя не превосходит детектива по умственным способностям. Пусть. У Накахары было кое-что другое. Это были человечность и эмпатия. Иронично, не правда ли?       Накахара был уверен, что Дазай снова чуть не сорвался. Скорее всего, было уже близко. Чуя напрягся. Он мог не увидеть его в этот раз.       "Бинтов стало ещё больше", – недовольно про себя подумал Чуя, оглядывая лежащего человека рядом.       Дазай через какое-то время заснул. Накахара слушал его равномерное дыхание; чувствовал, как ослабла хватка на его собственных руках, за которые Осаму держался, как за спасательную соломинку. Чуя улыбнулся этому сравнению, но сразу же одернул себя: "Насколько этот человек поломан?"       Чуя невесомо касался каштановых волос, проваливаясь в сон.