Голод

      Голод разъедает Хэ Сюаня. Точит об него клыки, цепляется когтистыми пальцами за ребра, со смаком обсасывает внутренности и утробным навязчивым шепотом напоминает о своем присутствии. Не оставляет ни на миг. Постоянно рядом. Вокруг. Внутри. Он — и есть Хэ Сюань, его суть, похороненная под сотней лживых личин и чужих мыслей о спокойствии и умиротворении. Хэ Сюань злится, что путает себя и того, кем ему приходится быть, шаг за шагом продвигаясь к цели под звонкий смех и глупые шутки того, кто давно должен гнить в земле или жить новой перерожденной жизнью, а не гулять по миру, следуя не принадлежащей ему судьбе.              Хэ Сюань не завидует. Он не умеет.              Хэ Сюань голоден, и это сводит его с ума.              Он дергает Ши Цинсюаня за широкие рукава ханьфу, вытряхивая из одежды, и роняет на деревянный, залитый солнечными лучами пол. В храмах Повелителей Вод и Ветров всегда чисто, тепло и веет роскошью. Все то, что Хэ Сюань ненавидит. Все то, чего он был лишен, потому что самодовольный ублюдок решил, что имеет права играть судьбами людей в погоне за спасением того, кто спасения не стоит.              Глупый Ши Цинсюань даже не вскрикивает, когда Хэ Сюань впивается зубами в его плечо, чувствуя языком привкус крови, выступившей из-под разорванной кожи. Глупый Ши Цинсюань, не имеющий представления, насколько он не заслужил своей богатой и полной удовольствий жизни, даже не представляет, как много вещей творится вокруг него. Глупый Ши Цинсюань не видит дальше собственного носа.              Глупый Ши Цинсюань стонет и выгибается ему навстречу, подставляя белую холеную кожу под укусы и царапины от острых ногтей. Хэ Сюань не в силах противостоять, когда жертва сама отдается. Он наваливается сильнее и стискивает бедра под тонкой тканью нижних одежд, едва держащейся на теле, метя длинную шею от плеча к подбородку.              — Тише-тише, Мин-сюн, — сбито шепчет Ши Цинсюань и сам лезет ближе, накрывает ладонью напряженный пах Хэ Сюаня и хихикает. — Ты такой нетерпеливый. Знал бы мой брат, чем мы занимаемся в нашем храме.              Упоминание Ши Уду действует, словно хлыст. Будто Ши Цинсюань знает.              Хэ Сюань вскидывает голову и скалится, разглядывая разрумяненное лицо и блестящие из-под взъерошенных волос глаза. Ши Цинсюань глупо моргает, и наваждение спадает — не знает. Он такой же дурак, как и всегда. Вспоминает ублюдка-братца, даже когда собирается раздвинуть ноги в храме перед его статуей. Хэ Сюань представляет, как она — они все, каждая статуя в каждом храме — осыплется и превратится в руины, когда он набьет брюхо и заляжет на дно, наконец насытившись.              — Поверь, — обещает Хэ Сюань, — он узнает.              Хэ Сюань сделает для этого все. Ши Уду так бережет безмозглого Ши Цинсюаня, пытается оградить от всех невзгод и скрыть свою подлую натуру от него, считая непорочным и слишком неразумным, чтобы сталкиваться с реальностью нос к носу, что Хэ Сюань не может противостоять желанию опорочить и запачкать. Хэ Сюаню чужды плотские удовольствия, его тело мертво и не чувствует, Хэ Сюань лишь имитирует возбуждение, тепло кожи и влажность языка, проходящего по выпирающим косточкам внизу подрагивающего живота.              В его волосы вцепляются и неприятно тянут. Ши Цинсюань не дурак только в одном — если дело касается его удовольствия, он знает, как сделать для этого все необходимое. Вкусное дурманящее вино, шумное празднество или секс. Ши Уду думает, что Ши Цинсюань невинный мальчишка, развлекающий себя только толпой нахлебников и выпивкой, но Хэ Сюань знает о нем гораздо больше.              Он знает, как Ши Цинсюань стонет во весь голос, какие борозды оставляет на лопатках, впиваясь в кожу ногтями на вершине блаженства, как шире расставляет ноги и прогибается, насаживаясь сильнее и глубже, позволяя натягивать себя до упора, до почти нефантомного горячего узла в животе. Хэ Сюань с трудом помнит, как это чувствовать на самом деле, но с Ши Цинсюанем тело будто откликается, будто оно не оболочка, наполненная только жаждой увидеть справедливые страдания тех, кто отобрал у него все. И голод внутри него пытается насытиться уже сейчас, словно это хоть немного облегчит тянущую внутреннюю пустоту, вынуждая Хэ Сюаня жадно вылизывать и кусать каждый смиренно подставленный кусочек тела, оставляя следы на шее, плечах, животе и даже лодыжках.              Он мог бы разорвать глотку Ши Цинсюаню прямо тут — на алтаре с разбросанными от их возни пожертвованиями. Тот удивленно вскинул бы руки, пытаясь разжать пальцы, прохрипел и застыл навечно с остекленевшими глазами. Хэ Сюань сдерживается каждый раз, когда его голод рвется наружу, проламывая разумные преграды, и хищно скалится, глядя на разметавшегося Ши Цинсюаня, тяжело дышащего и рисующего что-то невидимое на груди Хэ Сюаня с едва слышным мурлыкающим и довольным «Мин-сюн».              Хэ Сюань напоминает себе: рано. Нужно подождать. Иначе все зря. Иначе он навсегда останется голодным, не способным набить нутро, чтобы быть хоть наполовину таким же сытым, как Ши Цинсюань.              — Возможно, какое-то насекомое укусило, незачем тратить на залечивание пустяков духовные силы, — глупо смеется Ши Цинсюань, прикрывая отметины на шее ладонью. Ши Уду не верит. Хмурится и смотрит. Не на Ши Цинсюаня — на Хэ Сюаня. Обещает взглядом настоящее пекло, если он дотронется Ши Цинсюаня еще раз. Если посмеет оставить на нем следы. Если наложит руки на священное и столетиями оберегаемое тело.              Хэ Сюаню хочется расхохотаться ему в лицо. Но позже. Позже. Когда он лишит Ши Уду всего, когда втопчет его в грязь, он обязательно покажет ему лично, как Ши Цинсюань умеет отдаваться, как сам седлает бедра и насаживается на член, закусив нижнюю губу. Он заставит Ши Уду смотреть на излом бровей Ши Цинсюаня, когда он опускается до конца, на то, как он часто дышит и плавно двигается, упершись ладонями во впалую костлявую грудь. И как он будет стонать ненавистное «Мин-сюн», приближаясь к краю.              Это будет последней каплей унижений для Ши Уду? Это заставит его прочувствовать бессмысленность всего, что он сделал? Оберегал, хранил, защищал. А Ши Цинсюань вместо благодарности прыгнул на член того, кто отберет у него все до последней капли: сытую жизнь, глупую веру и любимого брата.              Хэ Сюань прикрывает глаза. Голод внутри поднимает голову и предвкушающе обнажает зубы, точа когти.              Им предстоит пир. И Хэ Сюань больше не может откладывать.