Звездопад

Шустрый топот крыс и тихое журчание сточных вод нарушали тюремную тишину. Старухи, женщины, девушки, даже совсем маленькие девочки ютились в грязной камере. Одежда на них, местами разорванная и стертая, была в крови и грязи. Кто-то из пленниц был искалечен морально, кто-то физически. Некоторым повезло больше и инквизиция не истязала их за преступления, которые те не совершали. Но большинству досталась менее завидная участь, а ведь пытки зачастую длились даже не часы, не сутки, а недели. Палачи получали удовольствие, ломая кости, разрывая плоть, вырывая ногти, слыша крики и плач, наблюдая за тем, как белоснежные лица искривляли гримасы боли, отчаяния и безумия. Пытки казались вечностью, нескончаемым адом, а мужские лица, что в масках, что без них — рожами дьяволов. Истощенные женщины в мыслях молили только об одном: о смерти. И эта участь снизошла до них благой новостью сегодняшним ранним утром: завтра состоится массовое сожжение каждой из них. В лицах пленниц не было эмоций: ни страха, ни злости, лишь смиренное принятие. Внутри же каждой из них бушевал огонь: в каждой маленький, тихий, словно пламя свечи, но вместе он собирался в кострище, природное бедствие. Это был огонь ярости, отрицания, ненависти, тьмы. Эти эмоции выжигали в них остатки костей, нервов и мышц, но мускулы их лиц не искривлялись. Они оставались спокойны. И любви нашлось место в этой тюрьме: женщины прижимали к себе малышек, даже не своих собственных. Они гладили их спутанные волосы и позволяли прятать личики в своих коленях. Старухи держали за руки молодых. Их морщинистые пальцы поглаживали нежную кожу девиц. Любовь сестринская, любовь материнская, любовь женская. Она объединяла их и заполняла ту пустоту, что не была занята огнём праведной ярости. В небе давно царила ночь. Большая круглая луна прокрадывалась сквозь прутья на окнах, скользя по стенам, некоторым лицам, коже. Гробовая тишина стояла час или два, а, может, и больше, ведь никто не следил за временем. Наверное, все так и сидели бы, замерев во времени, если бы мысли всех обречённых не нашли воплощения в голосе одной старухи, сидящей в углу и прижимающей к груди когда-то белокурую девушку. — Сёстры, — скрепучим и тихим голосом молвила она. Все пленницы, как одна, подняли на неё глаза, посверкивающие в темноте. — Я вижу ваши души и нет в них тьмы, — продолжала меж тем старуха. — Чем же мы в таком случае заслужили эту судьбу? Никто не нашёлся, что ей ответить. — Наши тела, тела наших сестёр, тела чад истерзаны несправедливо. Я вижу огонь в вас, вижу и чувствую всю ту боль и ярость, что испытываете вы, — едва слышный голос старухи проникал не только в уши пленниц, но и в их души. Девушка на ее груди отчего-то резко всхлипнула и, опустив голову, прижала своё лицо к старушечьему плечу. — Завтра нас поведут на столь желанную, но несправедливую смерть. И что же мы… просто дадим стереть нас с лица земли, как пустое место, будто нас здесь и не было никогда? Будто наши жизни и чувства ничего не значили? Взбудораженный рокот прошёлся по тюрьме. Острые лица приняли более осмысленные и сосредоточенные выражения. — И что же ты предлагаешь? — подала голос женщина, правая рука которой была изогнута в неестественном положении. — Смерти нам не избежать, — ответила ей старуха. — Но мы можем сделать ее яркой, значимой, заставить их всех увидеть наше несогласие с этой участью. Заставить их заплатить за неё! — Старая ведьма! — воскликнула девушка из другого угла. У девушки не было правого глаза, а в месте, где когда-то было родимое пятно, зияла открытая рана. — Это из-за тебя и тебе подобных мы здесь! — кричала она. — Если бы не ваше колдовство и бесовские происки, святая инквизиция не тронула бы нас. — Ты так уверена в этом, дитя? — сверкнув глазами, ответила старуха. — Меня сюда засунул муж, — едва шепча, встряла в их разговор третья женщина. — Он влюбился в более молодую и изящную, а меня обвинил в ворожбе. Да ладно бы меня, но и дочь мою причислил к ведьмам, — девочка пяти лет большими, будто совиными, глазами смотрела в темноте на мать. Многие присутствующие согласно закивали. У десятка пленниц причина сожжения крылась не в колдовстве, а в людской зависти и злобе. — Вы не обязаны соглашаться со мной. Вы не обязаны поддерживать мои слова и имеете полное право отказаться от того, что я хочу предложить, — старуха заговорила после недолгой паузы, данной пленницам переосмыслить истинную причину их злоключения. — Я лишь хочу дать вам то самое чувство, притупляющее боль, которое заставит ваших недругов испугаться, запомнить, переосмыслить тот самый момент, когда они обрекли нас на погибель. Не знаю как вы, мои милые пташки, но я, старая и скрипучая карга, хочу уйти эффектно, ярко, будоражаще, как истинная придворная дама, даже как королева! — И мы! — выкриков согласных было несколько, но не большинство, да и звучали они робко. Старуха знала, когда пленниц до единой привяжут к столбам, а палачи зажгут фитили, внутри обреченных душ пропадут остатки их веры. На ее место придёт сожаление о упущенной возможности и дикий, буквально чистейший страх, неведомый людям до момента явления их осознанной кончины. Именно поэтому старуха была тверда в своём решении и продолжала вкрадчиво сажать зерно своих мыслей в головы пленниц. — То, чему я вас научу, избавит вас от слабости вашего тела, от боли, от мучительных истязаний. Огонь, касающийся вашей кожи и волос, будет чувствоваться, как морской бриз, который щекочет лица путников на суднах. Мой урок освободит вас и от тяг душевных. Мысли очистятся, как небо после проливного дождя, сердце наполнится легкостью, сравнимой с весом пера. Если не ради себя, то задумайтесь о тех, кто умрет рядом с вами: беззащитные, безгрешные, не познавшие жизнь малышки. В чем же их грех, сёстры? В чем проступки дочерей, едва отлученных от грудей материнских? Речь старухи была искренней. Она не пыталась извлечь выгоду или обрести мнимую кратковременную власть. Она хотела справедливости. Она хотела вспыхнуть, как новая звезда в ночном небе, сбросив оковы, вздохнув полной грудью, расправив крылья, которых не было у ее физического тела. А после своего дебюта также резко, распавшись на миллиарды осколков, устремиться в лоно хаоса, божественного ничего, чтобы когда-нибудь восстать из пепла вновь, как птица-феникс. Бабушки, матери и старшие сёстры помрачнели, обдумывая: готовы ли они путём колдовства (потому что все другое в данном случае было бессильно) уменьшить, если не полностью забрать, страдания своих младших близких. Они готовы были гореть сами, да хоть дважды, если бы это спасло их маленьких беззащитных ангелов, не запятнавших себя пороками земного греха, но уже сполна вкусивших его жестокости. По глазам и сжатым в решимости губам старая ведьма поняла, что теперь за ее спиной почти половина мучениц. Тогда она продолжила: — Сколько ещё таких же будет после нас? Десятки? Сотни? А, может, тысячи? Инквизиция не щадит никого и о честном разбирательстве не может быть и речи. Сколько ещё продлится кровавое правление мужчин, облачённых в рясы, которые мало того, что творят самосуд, так ещё и выжимают из него все до последней капли, теша своё гнилое самолюбие и получая искреннее удовольствие от страдания женщин? Так может хотя бы напугаем их? Заставим золотые цепи поверх одеяний трястись и греметь от их страха! Покажем, что мы не скот на убой! Что мы, все женщины, можем и будем необузданными, неподвластными. Что мы не жертвы, несмотря на обстоятельства, мы — бурный поток силы, готовый дать отпор и кричать в полный голос о том, что им не сломить наш дух. Никто не нашёлся, что ответить старухе. Каждая присутствующая в этой тюрьме синхронно кивнула в согласии. Они поняли. Они приняли. Они были готовы. Старуха бережно сняла с себя голову девушки и поднялась на обе ноги, выпрямившись в полный рост. — Тогда, мои дорогие, мы должны взяться за руки. Началась возня. Кто мог встать самостоятельно и твёрдо стоял на ногах, помогали остальным. Некоторые поддерживали на весу даже не по одной пленнице, а по две. Спустя небольшой промежуток времени, живая цепочка была собрана. — А теперь закройте глаза. И не открывайте их, пока я не скажу. Что бы вы не услышали, что бы не почувствовали, продолжайте держать веки опущенными. Малышей сейчас поместим в центр нашей фигуры. Они слишком чисты для нашей боли и внутри им будет безопаснее. Детей, как цыплят, согнали в центр и они тут же принялись жаться друг к другу, окружённые молчаливыми взрослыми. Когда живая цепочка снова воссоединилась в прикосновении рук друг к другу, веки пленниц поочередно послушно принялись закрываться. Все двадцать пар глаз в это мгновение устремили внимание внутрь себя, вглубь своей души, двигаясь навстречу чистой силе и энергии. В этот момент они, будто объединившись в одно, перестали обладать своими маленькими огонёчками, утрачивая их. Взамен же они обретали огненный шар, способный снести с лица весь род человеческий. Нить за нитью плелось огненное пламя. Растворенные в этом до мурашек прекрасном чувстве женщины даже не замечали колдовских слов, четко и быстро произносимых старой ведьмой. Не видели мягкого свечения, расплывающееся вокруг их тел. Не видели они и тени, пляшущие позади их спин. Никто и не пытался узнать, сколько прошло времени. — Разомкните круг! — резко скомандовала старуха, будто наполнившаяся до краев жизненной силой. Круг мгновенно был разомкнут. И, когда пленницы распахнули очи, смогли с удивлением обнаружить, что уже пестрит рассвет. Взрослые воссоединились с детьми, а одиночки сбились в небольшие группки. Даже воздух в камере будто резко разрядился, став легким и свежим. Во всей камере воцарилось негласное умиротворение, окутавшее продрогшие тела, словно дополнительные одеяния. Издалека послышались шаги. Потом голоса. По ту сторону от двери столпилась группа мужчин: охрана, тюремщик, священник и палач. Скрипнул ключ. Пленницы вскинули головы, в их мыслях всплыла единственная фраза: «Пора на казнь». На их груди краской ставили красный крест, забирали все оставшиеся личные вещи и по одной проталкивали в узкий коридор. На улице уже бесновалась толпа. Они кричали с перекошенными лицами, из их рта летели слюни. Фигуры нелепо взмахивали руками, иногда крестились, но в большинстве своём замерли в предвкушении кровавой забавы. Главными были их глаза: тупые, как у смиренных свиней, ведомых на убой. Пленниц выстроили перед их столбами, совсем маленьких детей разрешили оставить на руках. Судья начал зачитывать приговор, все стихли. Зрители с упоением вникали в каждое слово. Осуждённые же казались максимально отстраненными от процесса, будто были в миллионах миль от этого места. -…приговорены к казне через сожжение, — после этих слов толпа вновь взревела. В осуждённых полетели гнилые овощи, яйца, камешки, угольки. Все это жирно приправлялось омерзительным гоготом. Женщины смиренно принимали свою участь, ожидая окончания этой хорошо поставленной пьесы. Палач разжег факел, поднимая над головой как символ, а священник осенил его крестным знамением. Стража принялась плотно приматывать измученные тела к столбам. Когда все приготовления закончились, один за другим стали вспыхивать розжиги в ногах пленниц. Языки пламени принялись кусать их за голени, поднимаясь все выше и выше. Толпа ликовала. В воздухе встал смог и мерзкий запах горелой кожи. В мгновение все озарилось ярким свечением, заставив присутствующих закрыть глаза руками. Когда же наваждение рассеялось, перед ними раскрылась в одно время ужасающая, а в другое прекрасная картина. Огненные девы, приподнявшись от земли, парили около столбов. Их кожа горела и искрилась, но они улыбались. И улыбка эта была не насмешкой, а улыбкой свободы. Вмиг фигуры воспарили в воздух, да так быстро, что удалось различить лишь слабенькое свечение где-то далеко в небе. А затем сам апокалипсис постучал в дверь бытия. Небо ясного голубого цвета посерело, а луна, взявшаяся буквально из неоткуда, начала пожирать солнце. Белый свет от него все исчезал, омрачая все вокруг, пока луна полностью не закрыла диск. Мрак продлился доли секунды, прежде чем истинный огонь разлился в небосводе. Тысячи нитей чистого пламени беззвучно полились на земную твердь. При столкновении со всем живым и неживым гремели взрывы, снося все на своём пути. Звуки смешались в единую адскую какофонию. Начался звездопад. И не было ему конца.