Поцелуй в самое сердце.

Джисон чувствовал себя…он просто чувствовал и это становилось проблемой. Кожа на щеках сохла от слез, он этого не заслуживал. Хан ходил по общежитию и ловил на себе сочувствующие взгляды, даже жалостливые, но они только злили, как и вся эта ситуация. Компания заставила его написать извинения, такие, чтобы звучали искренне. Джисон сидел за компьютером и думал, почему этим не могут заняться профессионалы? Потому что он вообще не знает — в чем виноват. Говорил, что сожалеет о том, что писал в свои тринадцать лет, но имел в виду только то, что это влияет на группу — на ребят, которые, в целом, ни в чем не виноваты. Хотелось перед ними извиниться, вот это было искренне, но вместо этого он просто попросил их дать время. Писал, что ему стыдно за опрометчивые слова в текстах, которые не имеют никакого отношения к человеку, которым он является сейчас, но единственные слова, за которые ему действительно стыдно — это брошенная утром фраза «отстань, хён, мне не до твоих глупостей», которую он адресовал Минхо, попытавшемуся отвлечь друга от тяжелых размышлений. И Ли просто кивнул, улыбнулся слабо и покинул кухню, даже не позавтракав. В этом скупом тексте действительно было много искреннего сожаления, но адресованного не оскорбившимся фанатам, а тем, кто этого заслужил. Потому что, как оказалось, единственное, до чего ему действительно есть дело — это до «глупостей» Минхо - хёна. Джисону не нужно было поддерживающее похлопывание по плечу от Чана, не нужно было понимающей улыбки от Чонина, не нужно было даже кофе, принесенного Чанбином для него с опостылевшим «все будет в порядке». Нужно было на выдохе произнесенное «Хани» и теплые, мягко поглаживающие ладони на спине. Тогда Джисон перестал бы чувствовать себя таким чертовски одиноким, словно бы все это сочувствие, витающее вместе с четырехдневной пылью в воздухе, осело в легких, а Ли — глоток свежего воздуха. Наверное, отчасти так оно и есть, ведь хён понимает без слов, одним своим присутствием заставляет чувствовать себя дома, чувствовать себя нужным. Вот оно… Хан, как любой творец, довольно тщеславен. И не то чтобы в этом было что-то плохое, до тех пор, пока видишь в людях — людей. И ему — одинокому и непонятому ребенку нужна была любовь окружающих, ощущение своей значимости, которую давали ему фанаты, которую давала музыка, работа. Однако этот скандал вскрыл нарывы, которых никто не замечал. Этот поток злости за то, за что Хан несет ответственность весьма условно, выбил землю из-под ног. Теперь Джисон чувствует себя парящим в зияющем вакууме невесомости без возможности заземлиться на секунду, управлять ситуацией. И ему нужна эта любовь, та любовь, что тешит воспаленное самолюбие. И единственный, кто может ему это дать — это Минхо. Это даже немного пугало, как Хан зависел от назойливого поведения своего влюбленного друга. Порой было жаль, что парень не может ответить старшему тем же обожанием, но Ли довольствовался тем, что имел — возможностью быть кому-то нужным, полезным и необходимым. А Джисон, если быть перед собой честным, был полностью зависим, в той же степени, что и астматик от ингалятора. Хан отправляет чернеющие буквы и текст на выверку, пряча заплаканное лицо в ладонях, проглатывая накативший едкий дым одиночества. Хочется Минхо рядом, чтобы обнять его, вдохнуть аромат кондиционера для белья и пота, он ведь вернулся с тренировки? Тогда, наверное, уже запах мыла. Почувствовать под руками напрягающиеся мышцы и успокаивающий непроизвольную дрожь жар крепкого тела. Из размышлений вывел хлопок входной двери и уверенные шаги. Джисон поднимает голову и встречается с понимающим взглядом Чанбина, застывшего в проходе, из-за его спины выглядывает лохматая макушка Феликса. — Ты в порядке, Джисон? — интересуется блондин, подходя к парню, чахнущему над ноутбуком, и обнимая со спины. — Более чем. Отправил эту писанину на проверку. Одобрят текст, и моя совесть будет чиста, — с ироничной усмешкой отвечает Хан, упиваясь чужим теплом, он и не заметил, как дрожал от пробирающего до костей сквозняка из открытого окна, которое только сейчас удосужился прикрыть заботливый Чанбин. Но почему-то именно сейчас холод стал ощущаться явственнее. — Вот и хорошо, — с некоторым облегчением отмечает Феликс, также наблюдая за тем, как Бинни молча разбирает пакет с покупками, — тебе нужно расслабиться, — уже более уверенно утверждает Ликс, разминая без особого усердия затекшие плечи Хана. Лицо последнего вытягивается, когда перед ним стучит стеклом о поверхность стола бутылка соджу. — Я поговорил с Чаном, думаю, это немного расслабит тебя, успокоит нервы… — Для этого есть пустырник и мята, — нервно смеется Джисон, с интересом разглядывая этикетку своего успокоительного, — нам нельзя… — Знаю, но, — Чанбин запинается, пытаясь подобрать нужные слова. Не хотелось бы снова в чем-то обвинять или относиться с недоверием, потому что они доверяют Хану, но…- не натвори глупостей и все. — Может, разделим тогда? — Ты хочешь разговоров по душам? Как-то немного удивленно протягивает Феликс, и Джисон тут же хочет отозвать свое приглашение, потому что да, он хотел разговоров по душам, но не с ними, с одним человеком. С тем, кто сможет его согреть в этом непроходимом холоде. Кости ломило, хотя окно было закрыто. — Я так и думал, — усмехается блондин, оставляя ненавязчивый поцелуй на макушке Хана и ретируется с кухни, — не засиживайся за компьютером, тебе нужно расслабиться… — Он прав, — дополняет Чанбин, глядя в светящийся экран ноутбука, новых сообщений не было, — выложи этот текст и забудь… Этот текст. Как верно подмечено. Никто из них не называл это извинениями. Хотелось бы забыть, но это чувство пустоты и одиночества не рассосется само по себе. Оно как никогда причиняло боль, словно бы черная дыра, поглощая все вокруг. Возможно, рациональным решением было попытаться заглушить алкоголем, но Джисон таким не грешил ранее и уверен не был, но попробовать можно. Найти свой дом на дне бутылки? Все просто — его дом лежит в одной из комнат, вероятно, уже спит, вымотав себя тренировками. — Минхо обиделся? Почему-то он спрашивает Чанбина, словно бы не знает, что Ли не стал бы делиться переживаниями с соседом, всегда все в себе переживает, не нагружая никого. Потому что он взрослый и самостоятельный. Конечно. — Ты же знаешь, он слишком тебя любит для того, чтобы обижаться, — ни грамма иронии в голосе, который исчезает в темном проеме. Слишком любит… Для кого — слишком? Джисону в самый раз, чтобы не ощущать голода, а сейчас он чертовски голоден. Джисон невидящим взглядом пялится в монитор, когда приходит новое сообщение — текст одобрили, нужно выложить, а рука не поднимается, тогда на помощь приходит успокоительное. Оно не помогает в первые минут десять, потому в ход идет второй стакан наполненный на четверть. Вдогонку приходит сообщение, чтобы он поторопился. К щекам приливает жар, а руки холодные, ледяные. Хочется забраться пальцами под рукава Минхо, потому что там тепло. Там спокойно. Хан открывает окно нараспашку и вдыхает вечерний воздух полной грудью, голова немного кружится. Парень возвращается к компьютеру и делает то, что от него требуется, уже даже не чувствуя себя ни униженным, ни злым, ни напуганным тем, что этот бездушный текст не сработает, только одиноким и пустым. Из тела словно бы последние силы уходят, допивать не хочется, как-то тоскливо… Однако в голове навязчивое желание найти свой дом, укрыться в нем, согреться и заснуть в утешающих объятиях. Джисон отправляет остатки алкоголя в раковину, а бутылка находит свой приют в переполненном мусорном мешке. Нету дома на ее донышке, он проверил. Шаркающими шагами парень добирается до комнаты, но не своей. Стучится слишком громко, кажется, не дожидаясь ответа — входит. Феликс отрывает голову от плеча Чанбина, который что-то записывает в блокнот и разглядывает топчущегося на пороге гостя, а затем беззлобно усмехается, видя румянец на пухлых щеках. Бинни поднимает свой взгляд без интереса, но с пониманием тут же бросает его на Ли, который лежит отвернутый к стене, из наушников отчетливо можно слышать меланхоличную мелодию. — Пойдем ко мне, — еле слышно шепчет Ликс, подхватывая Со под руку, объяснений не требовалось. Хан выглядел бы виновато, если бы был трезв, но вообще-то ему даже не стыдно от того, что друзья оставляют их с Минхо наедине без лишних слов. Они уже, действительно, все и всё знали. Феликс перед уходом поднял большой палец вверх и широко улыбнулся. Если Джисон пришел к своему хёну — значит все будет хорошо, потому что только он в силах сделать так, чтобы «все было в порядке». Это данность. Чанбин ободряюще похлопывает по плечу, прежде чем исчезнуть в проеме и закрыть за собой дверь. Джисон садится на свободное место на кровати Минхо, будто кто-то для него лично приберег. Парень без стеснения вытаскивает наушник друга, заставляя его наконец-то открыть глаза. Играло что-то грустное, подходит состоянию Хана… Ли чувствовал тоже самое или заставил себя чувствовать это? К глазам подступает непрошенная влага, без какой-то особой причины. — Почему не спишь так поздно? Хан шепчет, не смотря на оглушительно громкую музыку из наушника, разливающуюся по телу незримой водой. — Бессонница, — Ли пожимает плечами, поворачиваясь на спину и с нежностью разглядывает немного покрасневшее лицо, поблескивающие влагой глаза. Не тянется, чтобы убрать мешающуюся челку, но касается в успокаивающем жесте заледеневших пальцев, вцепившихся в покрывало. — Из-за меня? Про… — С тебя хватит на сегодня сожалений, я не обижаюсь, — прерывает его Минхо, пухлые искусанные губы тронула улыбка, которая заставила сердце Хана сжаться до размера атома, пусть его успеет ухватить хён, пока не затянуло в черную зияющую дыру, — Хани, — добавляет он шепотом, переплетая их пальцы, голос его такой…сладкий. Хочется попробовать на вкус. В груди тоскливо тянет. — Скажи еще раз так… — Как? — Так, как только ты говоришь, — голос дрогнул синхронно с сердцем. Быть слишком откровенными — больно, между ними всегда была тонкая стена, которую подпирал упрямо собой Джисон, а сейчас он чувствует себя беззащитным под этим взглядом. Под этой необходимой нежностью пал последний бастион. И кажется, будто бы ладонь, скользящая по предплечью вверх — гладит заботливо само сердце. — Хани… Минхо понимает, о каком тоне речь, о каком взгляде, о каком чувстве. Он все, на свою беду, прекрасно понимает, но почему-то не злится от того, что его откровенно используют. Джисон нетерпеливо тянет парня, без слов призывая подняться. Ли всегда делает то, чего от него ждут. Хочет быть нужным, нет…полезным. Думает, что лишь инструмент — деталь механизма и не более, сам не знает — какую власть имеет. И Хан впервые хочет в его власть сдаться — попробовать, каково это — не просто ощущать его руки, его объятия, а рухнуть в них, утопиться. — Мне так холодно, Минхо, — Джисон умело дергает за знакомые веревочки, колокольный перезвон льется точно по нужным нотам, потому что Ли притягивает его к себе, прижимает сильнее, ладони скользят успокаивающе по плечам, а затем проскальзывают под локтями, обхватывая за талию крепко, безвыходно, горячо. Хан забирается на кровать с ногами, подбирает их под себя, оседлав беззастенчиво чужие бедра, чтобы только прижаться крепче. Парень чувствует отбивающее ускоренный ритм сердце старшего и успокаивается. Большие пальцы, покоящихся на талии ладоней, кругами мягко оглаживают под ребрами, щекотно. Джисон дышит в чужую шею, втягивая привычный аромат. Все еще мало, все еще болезненно пусто и одиноко. Парень отстраняется, глядя прямо в преданные глаза напротив и просит как-то отчаянно. — Поцелуй меня, хён, — Ли хлопает своими длинными ресницами часто, промаргиваясь. Всегда делает так, когда нервничает. — Хани, я… — Нет, мне это необходимо сейчас. Мне это нужно, хён, — Минхо шумно сглатывает, его глаза невольно опускаются на призывно открытые в тяжелом дыхании губы юноши. Вообще-то ему больно… Больно отказываться от собственных желаний. Конечно, он хочет его поцеловать и даже больше, но позволить такое себе — значит разрушить все то хрупкое между ними, что они сплетали годами. Но Ли ведь не железный, чтобы отказать такому отчаянному, дрожащему, — пожалуйста, хён… Это безнадежно тихое «хён» бьет по мозгам, потому что Хан знает, что делает — взывает к его долгу, к его преданности, к его ответственности — ко всему, чем дорожит Минхо едва ли меньше, чем любовью к этому невозможному ребенку. И это безнадежно тихое «хён» тонет в неосторожном, порывистом касании влажных жаждущих губ. Поцелуй с привкусом алкоголя и мятной жвачки. Ли хмурится своим мыслям о том, что просьба Хани продиктована лишь ощутимым градусом. Голову кружит от нехватки воздуха. Минхо забыл, как дышать. Он так близко разглядывает влажные подрагивающие реснички, морщинку, залегшую между бровей, словно ей там было приготовлено особенное место. Хочется разгладить ее касанием губ, что старший и делает. Джисон распахивает глаза от неожиданности и вцепляется пальцами в напряженные плечи Ли. — Нет, еще, Минхо, еще, — проговаривает заполошно, нервно, будто его сейчас бросят одного в брод с водой, а плавать-то он и не умеет, в наушниках на повторе одна песня запускается снова, — пожалуйста, мне так это нужно… Ли успокаивающе оглаживает мягкую пылающую щеку, спускается к распахнутым в дыхании губам, проводит по ним пальцами на пробу, Хан выдыхает судорожно, прикрывает стыдливо глаза, не выдерживая такого прямого зрительного контакта. Минхо мягко давит, рот податливо раскрывается шире, по подушечкам пальцев торопливо скользит юркий язык, обратно скрываясь в интригующей темноте. Парень приближается, ощущая собственное учащенное дыхание на своих же пальцах, а затем они скользят вниз, заменяясь настойчивым давлением языка. Хани податливо жмется и всхлипывает в некотором предвкушении. По правде говоря, это не первый его поцелуй, но особенный. Ему не страшно и не тревожно — бабочки в животе не порхают, лишь звенящее внутри одиночество черной шипящей кошкой скручивается в клубок под мягкими поглаживаниями. С Минхо спокойно, с ним — дома. Хан доверительно пропускает чужой язык вместе с давно забытыми ощущениями в рот, а чувство такое, словно в сердце. И, может, это почти последнее, что держало их двоих на шаткой грани дружбы. Чем теперь их отношения отличаются от пресловутых парочек? На секунду это пугает, а в другую — мысль, кажется, крадут — вылизывают методично, снимают с кончика языка, обхватывая его проворно губами. Хан хочет ее поймать обратно, прежде чем она будет безжалостно проглочена уверенным движением, а потому ныряет в глубину чужого рта, скользя по ребристому небу. Мысль растворилась в теплых, ласковых, радушных движениях губ, словно бы в этой горячей и влажной глубине ему всегда рады, когда бы он ни попросил. И, вероятнее всего, так и было. Минхо отстраняется первым, глядя на Джисона, словно бы в первый раз. А, может, так оно и было. В легких жжется, как после изнурительной танцевальной практики, губы немного печет, дыхание сбито, напряженные мышцы слегка потягивает. — На сегодня хватит, — шепотом озвучивает Ли, но хрупкое, съежившееся под пристальным изучающим взглядом тело так и не отпускает, прижимает к себе лишь сильнее. — Нет, пожалуйста… — Тебе не будет больше одиноко, Джисон, я здесь, — словно бы считывает его опасения старший, решительно переворачивая их на кровать, словно бы и не парень взрослый в его руках, а кукла тряпичная. Сопротивляться сил не было, как и желания. В конце концов, объятий они так и не прервали, лишь удобнее устраивая ноги юноши, объявшие его бедра, чтобы те не затекли болезненно, — я всегда для тебя здесь, Хани, просто приходи, — Ли улыбается этой своей влюбленной полуулыбкой, гладит его затылок, перебирая волосы меж пальцев. Хану хочется возмутиться, что его хён так беспардонно врывается в его мысли, так легко его читает, но в этом и суть, правильно? Это ему и нужно — чувство, словно бы ты центр чьей-то вселенной. Оно не эгоистично, если кто-то нуждается в этом чертовом центре, правильно? В конце концов, если кто-то для него является целой вселенной, это же не эгоистично? — Поцелуй меня еще, хён, последний раз, — шепчет Джисон, понимая, что пересекает черту, чтобы вернуться за нее испуганным прыжком завтрашним утром, чтобы больше не говорить об этом. Ли вздыхает как-то обреченно, возится, словно бы осой ужаленный, по-хозяйски за талию подтягивает щуплого паренька вверх. Хан ничего не понимает, хватается немного испуганно за предплечья, а затем ощущает даже сквозь ткань толстовки горячее дыхание на своей груди, прямо в середине, слегка в лево, где зашлось сердце. Минхо прижимается к этому месту губами, чувствуя, как хватка юноши на его руках ослабла, как пальцы зарылись в его волосах, прижимая голову ближе. Ли, вдыхает запах цветочного кондиционера, одеколона и пота, хочется замурчать довольно, пальцы невольно сжимают худые бока, будто мягкие кошачьи лапки мнут тело под собой. У кошек — это признак доверия и любви. У Минхо тоже. Джисону бы быть недовольным, разочарованным, но хён выполняет его просьбу даже лучше, чем можно было представить. Он целует его, заставляя воздух в комнате загустеть и сделаться более удушливым. Целует его, посылая горячую волну чего-то далекого от пустой страсти по всему телу. Целует его, заставляя беззащитное сердце отплясывать чечетку. Целует так, что скребущая когтями черная кошка — пустота удовлетворенно потягивается и взмахивая хвостом скрывается в глубине души, где-то под защитой хрупких ребер. Целует его так, что на губах чувствуется соль, а на нёбе приторная сладость. Целует его в самое сердце.