Hurt/Comfort

Олег его бросил. Олегу, наверное, что-то страшно не нравилось в Петербурге или в самом Сергее, но он сбежал, предпочел жрать пыль и песок, захлебываться в чужой и своей крови, предпочел умереть, только бы не быть здесь, не быть с ним. Но как ни силься, вместо гнева и обиды, через сотые секунды приходила тупая боль в районе солнечного сплетения и в затылке, в той его точке, где шея становится головой. Хотелось транквилизаторов и антипсихотиков. Хотелось валиум, хальциом, радедорм, ксанакс, галоперидол, триседил, раклоприд и ещё кучу вещей, названия которых звучали, как выдуманные планеты из старых фильмов. Хотелось превратится в овощ, и заиметь эмоциональный диапазон овоща, и цветом, наверное, стать пришлось бы овощного, только бы, только бы- Птица до сих пор предпринимал попытки притворятся. Говорил его голосом, взмахивал руками в его жестах, клацал зубами над ухом в его манере. Это делало Птицу врагом, это, а ни что бы то ни было ещё. Но Птица, казалось, хотел быть другом. Он сладко, влажно и жарко, как булькающий сахарный сироп, шептал не на ухо, но изнутри, так, что звук ударялся о стенки черепной коробки, о том, что они всех их убьют, всех отказывающих хотя бы в обезболивающем, всех жрущих и пляшущих, всех, убивших Олега, всех, всю грязь, всю гниль, что он, Сергей Разумовский станет Спасителем, что Второе Пришествие Христа должно быть ознаменовано кровью, и вот он, вот Они — пришел. Это было отвратительно. Это было страшно, больно, невыносимо, тошнотворно, мерзко, ужасающе, и его ломало, ломало-ломало-ломало, рвало, корежило, выгибало, выворачивало наизнанку, прибивало к жесткой койке, душило, душно, душно и холодно. Разумовскому всегда хотелось хорошо выглядеть со стороны, но больше у него не было сил. С самой смерти Олега не было, пусть он и врал себе, что это не так. Но иногда Сергей сдавался. Иногда он позволял себе думать, что правда этого хочет, что так и должно быть. Думать, что по-своему, очень специфически, но Птица заботится о нем, хочет сделать легче. И тогда больной позволял. Позволял душить себя, тянуть волосы, водить шероховатыми пальцами по губам, царапать грудь, позволял — касаться. Птице не нужно было его разрешение, но нужно было поднять высоко над землей, чтобы размозжить, сделать не так невыносимо сейчас, опустив на самое дно после, где его голова взрывается под тысячами километров чего-то, не похожего на воду. А в таком деле без дозволений никуда. Это было похоже на наркотики. Один раз чтобы взлететь, все последующие — не рухнуть. Хотелось, чтобы это не кончалось, хотелось больше, чуть больше, вот здесь, и еще немного — тут. Птица сжимал горло, кусал горло, лизал горло. Он был обволакивающим, забирающимся под тонкие больничные одежды, но когда выдыхал за ухом, кусал уши, боже, ему даже не обязательно было дышать, жарко становилось настолько, что ситцевый халат обращался волчьей шубой. Но он не снимал его, и не потому, что постоянно находился под наблюдением. Чаще всего это была смирительная рубашка, снять которую без посторонней помощи не представлялось возможным. Птица был только рад. Птице не нужно было на самом деле раздевать носителя, чтобы укусить под ребрами, провести по ним нечеловечески длинным языком. Одежда не мешала ему крыльями щекотать лезвия ключиц и углы плеч, целовать между лопатками, глубоко, мокро и медленно, будто пытаясь найти там рот, и так же — ямочку под копчиком. Сергей старался не думать о широком, рептильном языке собственного безумия распирающем его изнутри, Птица мог избавить его от этого ощущения, но не избавлял. Не лишал. Боль могла быть возвращающей в реальность, в рассудок, отрезвляющей. Эта только пьянила. Птице не нужно было горло, чтобы быть везде, но он так старательно делал вид, что пропускает глубже, с надрывом. Ему не нужно было поднимать глаза, чтобы видеть, но он смотрел своими зрачками, затапливающими золото. И раз, глубоко, влажно, горячо, тесно, и Сережа весь будто внутри этой пасти, дергает связанными руками, тяжело дышит, да только и может, что шире разводить ноги, будто бы от этого станет легче (не станет). И два — еще глубже, хотя казалось бы. На три он этого всего лишается, но лишь на тот непродолжительный отрезок времени, что произносит слог у себя в голове, а на четыре глаза блестят серебром, ручьем, в котором отражается небо, цветной полоской на легком Винстоне, сталью перочинного ножа. И это просто запрещенный прием. Птица отлично знал, как Сергей будет выть и биться головой о стены после этого, как будет звать по имени, зная, что его обладатель не придет, вообще никогда больше не придет. Но все равно кусал внутреннюю сторону бедер и терся заросшей щекой. Сережа честно делал все, чтобы его не подкидывало, но через доли секунды по спине со стороны койки проезжалось колесо, превращая спину в дугу окружности. Он кусал губы. У Олега и Птицы было кое-что общее, на что последний не мог повлиять: загребущие руки с длинными пальцами. Птица всегда вылизывал лицо, грудь и член, прежде чем воспользоваться конечностями. И, наверное, опираясь на старые образы в голове делал это медленно, размеренно, старательно. Как сам Птица ни за что не стал бы — нежно. Сережа метался по узкой полке, пытаясь не то насадиться глубже, не то свалиться на пол, не то перевернутся на живот, ведь так удобнее прятать лицо в подушке, глушить вздохи и прогибаться в спине навстречу пальцам. Но Птица не давал этого сделать, нет, Птица давил иллюзорным весом, вжимал в простыни и капал слюной на шею, и не переставая двигался. Двигался правильно, и Сергея снова ломало, но не так, будто хочется умереть, а будто хочется наконец подняться так высоко, как только представляется возможным, даже если последует сокрушительное падение. Угол стал бесстыже правильным, движения бессовестно быстрыми, а прикосновения вездесущими: и в волосах, и на спине, и на груди, и спереди, и сзади, и во рту, и до кончиков пальцев, а на кадыке сжались зубы. «Олег!» — не выдержал, не справился, да будто это имело какой-то, блять, смысл. Поэтому крикнул еще раз, и — еще, давай снова, потому что не кричать больше не имело ни целей, ни смыслов, ни сраных возможностей к исполнению, не когда так. И, возможно, все получилось бы, может, не было бы этого неприличного, слишком громкого в тишине скулежа, и слышного во всех уголках больницы «Ах!», если бы не это «красивый» этим голосом, единственно-верным голосом, только не «люблю», потому что если «люблю», то он расплачется, а ноги разъедутся еще шире. Но он говорил, говорил и щекотал щеку щетиной, а уши дыханием, и склонялся над лицом, и сверкал полупрозрачным небом в глазах, и так больно, и так — сладко, что еще раз, еще раз, еще один, хотя бы чуть-чуть, в этом же темпе, туже, задуши меня, удержи меня, приласкай меня, не отпуская никуда, не оставляй одного, и двигайся, ради всего святого, что есть в твоей такой же травмированной, что моя, голове, не останавливайся, и снова «Ах!» и наконец, наконец «Олег!» Пустота настигает волнами по мере того, как протекает от тела жар. Птица перьями шелестит, а когтями щелкает, и смотрит, как в саму душу. Стон. Не тот, что тогда, а боли. «Зачем? За что?», и правда интересно, что такого человек сделал Птице, что она так над ним издевается. Садит на иглу близости с полусгнившим куском мяса, который когда-то был его Олегом Волковым.