Осколки

Стоило ли говорить, что со временем это надоело? Постоянные ссоры, заканчивающиеся отнюдь не яростным сексом на каждой поверхности и даже не перемирием. Они воротили лица в отвращении, отворачивались и не разговаривали несколько часов. В глазах горело желание вцепиться друг другу в глотки, чтобы до хрипения, до посинения, сжать в пальцах бьющуюся в агонии жилку. Так, чтобы летально, чтобы ни единого признака жизни. Было бы легче? Кто знает, они уж точно нет. А потом делали вид, что их друг для друга не существует, пока поздней ночью не делили напополам вишневые мальборо, обмениваясь дымом из губ в губы. Кололо под ребрами, больно. Дышать становилось в разы труднее, глаза застилала пелена желания напополам со жгучей ненавистью. Раскуривать одну на двоих было их традицией в час пятьдесят ночи после бурной ссоры. Исаги вновь скалится, выплевывает в лицо все, что копится за то спокойное время, пока они мирно сосуществуют вместе на одной жилплощади. Он не замечает, как кружка в его пальцах трескается, осколки режут кожу до крови. Но боли нет. Нет и слез. По делу и без, истерично, голос дрожит, срывается. Руки чешутся сорваться с места, взять этот самый осколок и вонзить глубоко-глубоко. Чтобы тоже больно было. Куда больнее. Чтобы резало, кровило и не давало покоя. Чтобы по ночам просыпался в страхе, что немного еще и дыхание прервется. Чтобы болело, и он сам был причиной этой боли. Рин смотрит. Смотрит всегда, высокомерно, будто весь мир вертится вокруг него. Словно Исаги — его ручная собачка, рожденная лишь для того, чтобы удовлетворять его раздутое до нереальных размеров эго. Но лишь на секунду кажется так. Он смотрит, как Йоичи истерично бьет очередную стеклянную вещицу, как на его руках снова и снова появляются кровавые порезы. Смотрит и ничего не делает. Молчит, словно так быть и должно. А после. Уходит. Куда и насколько — Исаги и знать не хочет, лишь бы подальше, навсегда и безвозвратно. Лишь бы не видеть, не чувствовать: запах, присутствие, вкус на губах. Лишь бы больше не чувствовать. Ничего. Боли нет, слез тоже. А Рин возвращается вновь. Смотрит. Так же холодно, но взгляд мертвый. Там нет ничего. Ничего не осталось от того прежнего парня, что прятал ранимую сторону за маской безразличия. Все детское, наивное умерло в нем. Давно. Когда-то. Может, Исаги еще помнил те моменты, когда кожу не жгло так, словно на него смотрит пустота. Словно он такая же пустышка. Они оба. Сломаны. Рину непросто. Он ночью спит спокойно, но только лишь с виду. Он молчит. Смотрит и молчит, никогда не говорит о том, что ночью, стоит ему закрыть глаза, он проваливается в пучину отчаяния. В пустоту, пожирающую из раза в раз все сильнее. Вокруг ничего, вокруг тьма, тишина. Это давит, давит сильнее, чем что-либо еще. Давит так, что что-то трескается. Трескается каждый раз, ломается, но на утро он все еще живой. На утро он снова спасается. Снова дышит, видит рядом Исаги и чувствует, как задыхается вопреки всему. Стоит ли того? Может пора. Сломаться? Но он и так сломан. Сломан и сросся неправильно. Сколько бы не ломал снова, сколько бы не ломали его, все не так. Что же не так? Почему? Почему. Я все еще дышу? Почему. Так больно смотреть на лицо, что когда-то от боли избавляло? Исаги знает. Знает даже больше, чем Итоши представить себе может. Знает о кошмарах, знает, но молчит. У самого в груди — дыра, сердце когда-то уже потерял, и сейчас там ничего. Там нет чувств. Там есть боль. Боль такая, что раз за разом стоит открыть рот и попросить банальное «расскажи», он лишь стискивает челюсти. И снова молчит. Вместо сердца — дыра. Вместо чувств — пустота. Там ничего нет. Но еще. Там есть ложь. Склизкая, черная, отвратительная. Исаги знает — сам он в ней увяз по горло. Они оба. Сломаны. Превратились в два избитых осколка когда-то чего-то целого. Имело ли оно форму? Или они ошибались, и ничего целого не было? Была лишь иллюзия. Иллюзия, которая появилась при контакте глаз, когда два осколка столкнулись вместе. Столкнулись и прилипли друг к другу чем-то черным, вязким, намертво. Без шанса на разрыв. Застыло, стало крепче камня, что не поддавался, как ни бей. Стало чем-то… целым? А были ли они целым? Или может. Они были неподходящими осколками изначально? Снова код красный, ответ неверный. Верного и быть не может, не найти. Они пытались, но среди бесчисленного количества комбинаций ни одна не была верной. Было ли иначе или нет. Вопрос неверный. Верного и быть не может. Снова вишневый дым. Снова тишина, ночной город перед глазами. Снова ничего не волнует и не радует. Ничего нет. Чувств нет. Да и слез тоже. Вышли когда-то, когда еще было зачем. Сейчас же — смысл спектакля? Зрителей в зале нет. Есть лишь тьма. Пустота. Там — в сердце, которое вырвали когда-то и поставили на полку. Он знает — там же, рядом, лежит чужое, что он собственными руками на живую вырвал. Хлопок двери доносится будто бы через вату. Тихая возня в коридоре тем более меркнет. Перед глазами — ночной город, в ушах шум, легкое шипение, будто бы кто-то включил старую видеокассету. Там — люди улыбаются неподдельно искренне. Так же и они когда-то улыбались, смотря на отражение в глазах друг друга. Когда-то живых глазах. Он не замечает, как Рин подходит. Близко, вытяни руку — и почувствуешь легкую ткань рубашки под пальцами. Подходит бесшумно, не издавая ни малейшего шума, даже дыхания не слышно. Ничего нет. Ни прежнего трепета, ни смущения, что одолевало каждый раз. Нет. Ничего. Лишь пустота. Исаги поворачивается. А Рин смотрит. Пристально, привычно, но уже нет мороза по коже. Потому что в ответ отдает то же. Взгляд у Итоши мертвый — как у куклы, сделанной искусным мастером. Там у него ничего нет, там мосты, порушенные когда-то, поле цветов — кровавых ликорисов — затоптанное. В его глазах отражается он, потерянный. Даже отчаяние больше не навещает его, махнув рукой. Истерик все меньше, но боль от них сильнее, будто бы последнее выжимается. — Нагулялся? И улыбается. Улыбка жуткая, ненастоящая, потому что глаза совсем не трогает. Улыбается, чтобы не выглядеть так, словно ему больно. Хотя и понимает, что ничего это не вызовет. Разве это возможно, если чувств у Рина тоже нет? Если даже ненависть их будто бы поддельна? Тот молчит. Так всегда. Но сейчас глаза отводит и смотрит уже не на него, а на город за стеклом. Смотрит, как струйка вишневого дыма исчезает. Смотрит, но не на него. И от этого даже легче становится. Словно змея, притаившаяся на шее, ослабила свою хватку. Ненадолго, но чтобы вдохнуть воздуха хватит. Привычное молчание никто из них нарушить не спешит — не нужно, они без слов все знают. Настолько срослись, что прекрасно понимают. Рин снова смотрит. Пристально, пальцами ведя легко по щеке в притворной нежности. И целует. Легко, невесомо. Чувств — нет. Завяли под куполом ночи, затоптаны, сломаны. Исаги глаза прикрывает, лишь бы пустоты не видеть напротив, отдается послушной марионеткой, пока внутри ничего и не трепещет. Ни струны, ничего нет. Может, и было когда-то, но не сейчас. Пальцы сжимают волосы, сильно, чтобы больно было. Больно было не только ему. Хотя бы физически. Он прекрасно знает. Так, как когда-то, не будет. Когда-то, когда два одиноких осколка столкнулись, склеились, слиплись намертво. Связь, что образовалась в тот миг, стала крепче всего. Не сломать, не порвать, она даже не красной нитью мизинцы связывает — тисками сдавливает со всех сторон, что ни вдохнуть, ни шевельнуться. Ни убежать, ни отвернуться. Ни умереть. Они лишь два осколка. Сломанные и не раз. Склеенные вместе. Было бы ли иначе, не встреться ли их взгляды тогда, когда-то? Вопрос неверный. Верного и быть не может. Они лишь два одиноких осколка, которые не подходят никому другому. Нигде для них места нет, вот и прилипли друг к другу. Срослись — неправильно, правда. Но идеальнее связи не найти нигде в этом мире. Идеальнее и больнее связи нет. Ни разорвать, ни сломать. Сломаются сами. Исаги глаза открывает и сталкивается взглядом. Там — пустота. Глаза мертвые, словно кукольные. В них отражается он сам, пустой. На дне лишь горят огни когда-то живущих чувств, что гаснут с каждым днем. Все реже — но все сильнее. Было бы ли иначе, не встреться ли их взгляды тогда, когда-то? Вопрос неверный. Верного и быть не может.