И если открыто сердце – падай в его объятья

Рэки ничего не боялся, но… Всегда нужно указывать это самое «но», такое маленькое и дурацкое, ужасно смущающее! В общем, было два страха: призраки и Ланга. То есть конкретно одно настроение Ланги, вот это вот: потеплевшая в решимости глубина голубых глаз, чуть сведенные к переносице брови и тихое «Давай сегодня?». А началось с того, что все собрались на источники. Снова. С надеждой на то, что никаких грязевых монстров не будет. Идею одобрили: Каору серьезно заметил, что отдых заслужили все, Коджиро поддержал его с ожидаемым энтузиазмом, только Хироми отказался — надо было присматривать за магазином. Билеты быстро купили, забронировали номера, а потом началось странное: внеплановое заседание IT-компании, летний фестиваль еды, школьная экскурсия. Если сократить все обиды и извинения, то две непутевые головы оказались полноправными хозяевами целого курортного домика. Потом Ланга просто сказал «Давай сегодня?», и сердце умчалось в пятки, поставив мировой рекорд на короткой дистанции. Сказать-то сказал, только до этого «давай» был ещё целый день, тележка нервов, взгляды украдкой. И. Ланга брал за руку, тихонько переплетал их пальцы. Ланга улыбался тепло-тепло, нежно-нежно, и глупое сердце перехватывало. Ланга был рядом, прижимался бедром (ненамеренно?), а Рэки пялился в билеты и не мог ответить на вопрос «Какой адрес?». Ланга ничего не боялся: ни своих чувств, ни своих слов. Рэки же... Распахнул дверь, стараясь не думать о том, что вообще тут может происходить в ближайшие часы. Не смог сдержать восторженное восклицание по поводу шикарного наполнения комнаты: тут тебе и книжки в красивых обложках, плазменный телек, большая кровать, скрипящая от веса севшего человека… Никто не говорил, что нельзя тянуть время, так ведь? — Рэки..? Не красней, Рэки, от одного голоса, не смей. А вот от открывающегося вида — можно. От обнаженных коленок, от такой легкой белой полупрозрачности халата, от наступающего «давай» покрывайся нежной дрожью, роняй журнал. — Я правильно пон- — Да. Где бы найти решимости для первого шага? Такой же, как у Ланги, который может крутить финты на скейтплощадке, а потом спрыгнуть рядом, чмокнуть в щеку и сказать: «Давай займёмся любовью?». Да кто вообще так говорит, блин?! Как из какой-то книжки, до того пафосно… Но если уж начистоту, то невозможно было представить других слов, не от Ланги, нет. Кровать пружинит с визгливым скрипом (а столько денег отвалили за номер!), на затылок ложится рука. — Ты уверен? — Да… — Точно? — Точно. Почему ты думаешь, я так долго в душе торчал? — недовольно, чуть нетерпеливо, тоже дрожащим голосом. — Ну… ты мог бриться там… — Святые скейтеры, что за фигню удаётся говорить? Соберись. Ланга треплет за щеки — «я подготовился» — притягивает к себе для поцелуя. И ещё одного. Рэки хихикает, отстранившись, выпутывается из ненужного халата. Приятно… видеть, что кое-кто конкретный тянется к тебе за теплом, за касаниями, хотя несколько лет назад даже на рукопожатие реагировал как на величайшее вторжение в личное пространство. А теперь… лежит весь такой раззадорившийся, бледная кожа, только щеки красные-красные, грудь часто вздымается. Зацеловать бы его, прямо сейчас и без отлагательств. Да. Прерывистый шёпот щекочет: «Можешь… с двух начать». Жарко так, что щемит в груди. Провести по бокам, ухватиться за упругие ягодицы, ещё раз подумать, что это что-то невероятное сейчас происходит и крайне приятное; чуть надавить рукой, ощупать, развести пальцы. Ланга содрогается всем телом, выдыхает от неожиданных ощущений. Ему ведь не больно..? Рэки останавливается: — Все окей? — Да. То, что ты сейчас делал, было… приятно..? Растерянность Ланге к лицу, как и шалый взгляд, взъерошенные волосы и раздвинутые ноги. Внутренний демоненок делает сальто и забирает все смущение. Два пальца. Толчок. Три пальца. — А так? Ланга, вечно спокойный, Снежный Принц, сейчас невообразимо горячий, будто плавится под напором тактильных ощущений. Прикосновений много, болезненно чувствительная кожа впитывает их, заставляя ноги — шире, из горла — стоны. Потрясающе. — Никогда не думал, что могу издавать такие звуки, надеюсь, тебя это не смущает… — Мне нравится, — да как будто тут есть место каким-то мыслям, кроме «у Ланги слишком красивое тело» и «Очень-очень хочу его». Улыбка огненным цветком распускается на пересохших губах. А теперь ускорить темп. Ланга дергается, глаза закатывает, сам двигает бёдрами. Тянет на себя, беспорядочно рассыпает поцелуи на щёки, лоб, шепчет в губы: «Убирай пальцы». От этого прошибает молнией, где-то отключаются все маячки и стоп-знаки, последние цепочки стыда и неловкости; белье летит в неизвестном направлении, скорее бы, скорее… Ланга все равно остаётся Лангой: останавливает мягко, протягивает голубенький тюбик и шуршащую упаковку, шепчет одними губами: — Чуть не забыл. Святые шарикоподшипники. Святые. Шарикоподшипники. Как можно было забыть о самом главном, Рэки, ты идиот; Рэки, у тебя руки дрожат, сейчас все прольётся, Рэки..! — Я начинаю. — Я весь. — Хорошо… скажу, когда можно. Медленно, запоминая каждый судорожный вздох, каждую реакцию. Чувствовать. Не прятать улыбки. Смотреть друг на друга. Что-то новое, общее, как маленькие паутинки появляется, разбегается по мышцам желанием. Одна из форм любви? — Больно? — если да, то надо немедленно остановиться, но Ланга отрицательно мотает головой. — Ммм, Неа, скорее нет. Просто тянет или распирает. Но это, — чмок в щеку — Приятно. Двигайся. Больше просить не надо, кто вообще сможет не сойти с ума от вида такого Ланги? От того, что его задница туго принимает в себя? От терпкого запаха, от того, как откликается чужое (родное!) тело на поцелуи и поцелуйчики сосков, плеч, всех изгибов? Быстрее, почти задыхаясь, вылюбливать без остановки. А потом Ланга делает что-то невообразимое: упирается горячечными ладонями в грудь, подтягивается, целует крепко и долго; обескураживает простой искренностью желания: «Продолжим?». Рэки не на пределе, но не уверен, что продержится долго. Да и удобнее было до этого. — Тогда давай так, — и Рэки подчиняется, падает на измятую простынь, отдаётся. Ощущениям. Ланге, его огню, потому что какой он, к чёрту, Сноу? Он огнивистее (что за слово выдумалось, а) всех в мире, воплощение непредсказуемости. И это замечательно. На каждое движение хочется вскрикивать, выгибаться, поддаваться ближе; немного отомстить за то, что делают эти голубые до одури глаза, это тело и этот человек с бедным сердцем Рэки Каяна. Рэки ведёт по бёдрам подрагивающими руками, выше: — Твои ноги такие, — щекочет подушечками пальцев, — сильные. Невнятный возглас. — Такие сексуальные, — прихватывает сильнее, добирается до бёдер. — И кожа такая гладкая, — сжимает, дразнит. Кто-то обычно говорит «Это было похоже на вспышку», но это не то. Прыжок с трамплина, натяжение каждой мышцы, превратившееся в резкое спокойствие, перешибленное дыхание — да, вот, что надо. Они лежат в обнимку, постепенно отходят от произошедшего. Так тихо! А ещё тяжелый стук чужого сердца приятно отдаётся. Вот так бы и остаться… Рэки водит рукой по волосам Ланги, ласково треплет: — Ты как? Разомлевшее «Круто» в ответ окончательно успокаивает. Ланга теснятся рукой к лицу, убирает что-то. Почти застеснявшись: — У тебя тут на щеке… капнуло. А потом Ланга смущается и прячет лицо на его груди — Рэки пришла в голову замечательная идея слизнуть капельку. Чудесно. Что бы такого сделать в следующий раз, чтоб засмущать Лангу?