Ракета из картона

Когда вечера становились теплее, трава из рыже-серой превращалась в зеленую, а небо по темноте обсыпало яркими звездами — Гарри возвращался. Он нахлобучивал светлую шляпу с широкими полями на кудрявую макушку, обувал убитые кеды и льняные штаны-мешки, и выходил по размытой дороге по направлению поля. Там только-только сошла роса, и солнце еще даже не начинало пригревать, но вернувшиеся домой птицы заводили свою музыку, и Гарри внимал им, шагая сквозь высокую траву. Домики в той деревне одинаково деревянные, маленькие, отличались только росписью ставней и степенью гниения несущих конструкций. Они стояли ровным рядом вдоль дороги и не имели заборов и калиток. Лишь один дом, стоявший совсем близко к кромке леса, почти-что на отшибе, отличался от них всех. Его любовно выкрашенные в светло-голубой цвет стены, белая труба и разноцветные стекла в окнах хранили в себе больше нужных и важных воспоминаний, чем Гарри смог получить за все время своих путешествий. Там, во дворе за белым заборчиком высотой по бедро, за скрипучей, раскрашенной цветочками калиткой, слышался задумчивый разговор с самим собой. В тени раскидистого дерева за домом, на траве расстелен коричневый плед. На нем валяются цветные карандаши, тетрадка, пачка сигарет и красная зажигалка. Гарри сам оставил ее, когда уезжал прошлой осенью. — Разумеется, я не стану тебя есть, но если ты сейчас же не остановишься, — Он слышит недовольный возглас где-то в глубине двора, и чуть морщит нос, — то я запру тебя в сарае. Тут же под ногами в белых кедах пронеслась такая же белая, явно взволнованная курица. Кудахча, она ускакала куда-то в малиновые кусты и притихла. Луи, утопающий в огромной белой футболке и светлых шортах до колен запыхался. Он путал солнечные лучи в волосах, отражал их в синих-синих глазах и возвращал обратно улыбкой. Из его нагрудного кармашка торчала пара чуть подвявших одуванчиков, а в руке он держал веточку сирени, аккуратно обрезанной ножницами. — Поздно ты в этот раз, — Заметил Луи перед тем, как заправить цветы сирени за ленту на шляпе Гарри, — я ждал тебя с ласточками. Голос его звучал чуть печально, а взгляд был отстраненным, направлен будто и не на человека перед ним. Голубые глаза все еще смотрели с нежностью, но в груди щемило от мысли, что его тут могли уже и не ждать. Что белая калитка в цветочек больше не поддастся, а красивые, нежно любимые ирисы и тюльпаны завянут и умрут, без должной заботы. Луи пробыл тут всю осень, потом всю холодную зиму и почти всю весну. Провел все это время в терпеливом ожидании, будто этот самый цветок, желающий заботы нежных рук, внимания и любви. Гарри смотрел на него и по прежнему считал его самой красивой розой в своем-чужом саду. Луи ждал его из года в год, и Гарри боится, что однажды ему это надоест. Потому он и принял нелегкое для себя решение. Никакие мирские просторы не заменят легкости и свободы, которую дают небесно-синие глаза, их полные любви и понимания взгляды из-под длинных ресниц. Гарри теперь часто думал о том, что ни одно его путешествие по миру не приносит ему таких же эмоций, какие приносили встречи с ним. Луи был светом, нужным теплом в жизни Гарри, и без него ни в чем более не было смысла. И вот он стоит напротив, выглядит, как тот самый солнечный луч, будто сама Весна короновала его. — Пришлось задержаться, — Гарри так легко дышалось впервые за холода, — должен был раздать последние почести. Луи это ни о чем не скажет. Луи думает, что Гарри сейчас снова сядет и расскажет о своей очередной новой любви. О чудном звездном небе, беспокойных водах и розовых закатах, которые волновали его сердце, захватывали дух и заполоняли все его мысли. Луи не знает, что Гарри не сможет рассказать о чем-то, что было бы хоть немного более важно, чем он сам. — Я собирался завтракать, — Вспоминает Луи и кивает на цветы, которые теперь сиреневыми пятнышками пестрят на светлой шляпе Гарри, — они были в вазе. Луи зажимает подожженную сигарету зубами, когда открывает дверь в дом. Он пускает Гарри вперед себя и пропускает черную кошку без имени на прогулку. Она прибилась к нему той осенью, и он решил ее оставить. У кошки зеленые огромные глаза, она громкая и игривая, и напоминает Луи о доме. На кухне пахнет табаком, кофе и порошком для стирки. В открытое окно залетает легкий ветер, и Гарри делает глубокий вдох. Там шатается зеленая табуретка, на столе стоит любимая кружка с отколовшимся краешком. Там чистые простыни, скрипучий пол и вкусный зеленый чай. Гарри наконец понимает, как скучал. Они сидят на крыльце, Луи устроился на коленях за спиной Гарри. Он плетет из спутанных темных кудрей косу, вплетает туда одуванчики. Гарри идут желтые цветы, они перекликаются с крапинками в его глазах и лаком на его ногтях. Гарри все крутился, стараясь глянуть на Луи лишний раз. Но тот только глядит его по щеке кончиками пальцев, и почесывает его затылок короткими ногтями. К вечеру холодало, и Гарри накинул на плечи Луи свой цветастый кардиган. В поле им пели сверчки, с озера орали жабы, а из леса было слышно кукушку. Они шли по едва заметной тропинке, бесцельно брели сквозь высокие сухие заросли. Гарри расплетал не тугую косу, мотает головой и раскидывает длинные кудри по плечам. Их руки почти соприкасаются, Гарри постоянно искал его пальцы своими, цеплял Луи за запястья и рукава свитера. Луи кажется, что Гарри в этих пейзажах выглядит совсем не органично. Ему пошел бы Париж, или узкие улочки Венеции. А может, он просто отвык от него. Но все равно в глазах — обожание, когда они встречаются взглядами. У Гарри в волосах цветы, в руках несколько ромашек, и он лежит, раскинувшись на коротко скошенной траве. Его глаза сливаются с ее цветом, руки любовно оглаживают мелкие цветочки в пальцах. Луи всегда помнил и так сильно скучал, но и когда Гарри был рядом — тоска по нему не оставляла. Потому что он тут ненадолго, потому что это всего лишь промежуточный этап, скоро двигаться дальше. Да и сам Луи — тоже просто временная остановка. Ведь будет новая осень, что так ненавистна Гарри, и он снова покинет деревню, дом с голубыми стенами, шатким забором и одной единственной курицей. Гарри намного выше всего этого, ему нужна свобода и независимость. А Луи нужен Гарри, их общий дом, белая калитка в цветочек и зеленоглазая кошка. Ему нужен Гарри, потому что он — его дом, и пристанище для беспокойной души. Путешественник, должно быть, теперь с трудом вспоминает дорогу до их дома. А может, вскоре и вовсе ее позабудет. От подобных мыслей любящее сердце Луи страдало и постепенно умирало, но все-таки гордо несло свое знамя под названием «Любовь». Его бедная душа привязана, повязана и беспомощна перед этой Бабочкой, что сейчас смотрит так, будто тоже может быть и любит. Им хорошо вместе и так всегда было, но ведь Гарри все равно уходил. — Дома хорошо, — Вдруг произносит Гарри. Он садится по-турецки, снимает шляпу и оставляет ее рядом с собой. Ему не идет неуверенность, но Луи ничего не может с этим сделать. Зеленые болота глаз светятся признательностью, болезненной нежностью и колким страхом. Гарри боится, что его прогонят. Но Гарри понимает, что так ему и надо. — Спасибо тебе. Луи только и может, что пожать плечами. Ему не за что принимать благодарность. Он просто ждал, как и было всегда. Это Гарри пришел и вернул ему чувство безопасности и успокоение. А Гарри так благодарен, что сердце щемит, кончики пальцев покалывает и голова идет кругом, будто он выпил хорошего шампанского. Он давно все решил, и теперь, смотря на Луи в лучах позднего закатного солнца, ничуть не жалел о принятых решениях. — Я рад, что ты вернулся. Луи говорит это каждый раз, и это абсолютная правда, но Гарри качает головой. Они сидят на влажной траве, ветер облизывает их лица, и трава тихо шуршит где-то в зарослях оврага. Гарри крепко держит руку Луи в своей, и этим касанием обещает ему все, что не может превратить в слова. А Луи принимает правила игры, и держит чужую руку также крепко, будто это его единственный шанс на счастье. Гарри мог бы бросить все, если бы только Луи попросил. А Луи ни о чем не попросит, но будет отпускать, а потом ловить снова, как бабочек в летнем саду.