рядом с тобой я всегда тише;

В детском доме ее называют пацанкой, и это даже не обидно. Оля просит воспитателей разрешить постричь волосы покороче, но максимум, на что удается уговорить, — удлиненное каре, которое ей приходится собирать в маленький хвостик, чтобы волосы в лицо не лезли. Не мешали, открывали ей обзор. Чтобы было удобно убегать, бить и залезать на деревья. В свои десять у Волковой слишком прагматичный подход к жизни и отсутствие каких-либо мечт и воздушных замков. — Оля у нас хорошая, — в который раз говорит воспитательница. — Озлобленная, как волчонок, но у кого здесь судьба простая? Ей бы просто немного доброты и заботы. В любящей семье она сразу расцветет. А какая заботливая!.. Оле не нужна ни доброта, ни забота. Она шнурует кроссовки покрепче и хватает Соню за руку. — Пойдем отсюда, — говорит. — Но там семья хочет с тобой увидеться… — лопочет Соня, то ли рассмотреть пришедших пытается, то ли просто в ногах спотыкается. — А я не хочу с ними видеться. Я никуда отсюда не поеду. Решение упрямое, решение совсем глупое, потому что ведь каждый ребенок в детдоме мечтает о семье. Каждый, кроме Оли Волковой, которая отмахивается, будто ее это и не касается. Соня улыбается. Соня на руке ее виснет (и не говорит, что мысленно уже раз пять с ней попрощалась). Воспитатели думают, что она перерастет это. Ошибочно, конечно, но верят, что вот сейчас ей исполнится шестнадцать, появятся мальчики, появятся туфли на каблуках и звонкий смех. Мальчики и правда появляются, но Оля к ним интерес теряет быстро, вместо туфель носит тяжелые берцы и все чаще хмурится, не имея ни малейшего понятия, почему она должна кому-то там улыбаться, если улыбаться нечему. Отросшие волосы убирает в пучок, все так же, как и раньше, ходит с ссадинами на лице и руках и кидается (бешеная тварь, как говорят парни), стоит кому-то только привязаться к Разумовской. Искать ей семью уже никто не пытается, хотя всем очевидно, что у красивой девчонки с четкими принципами были все шансы получить совсем другую жизнь. Соня не знает, кого нужно благодарить за это, но впервые едва ли не за всю жизнь ей оставляют что-то хорошее. Кого-то. К выпуску ничего не меняется. Воспитатели лишь тихо ахают, когда на вопрос о том, кто куда собирается поступать, Оля смотрит прямо и решительно и спокойно говорит: — Армия. Соня смотрит на нее огромными глазами, за запястье ее хватается, но Оля решения не меняет. Делает очередной выбор, из-за которого ее поднимают на смех, костяшки разбиты (как и лица слишком юморных парней), а директор отчитывает перед отбоем, в который раз пытаясь достучаться до того, что она вообще-то девушка, а значит, должна решать все словами, а не кулаками. Соня все свои пластыри на ее руки и челюсть переводит, а потом плачет полночи, уговаривая поменять решение. Поехать с ней в Москву, поступить хотя бы на менеджера, просто не бросать ее. И бросать ее совершенно не хочется, но Оля все равно не меняет своего решения. Гладит ее по голове, обещает вернуться и готовить ей завтраки по утрам; умалчивает лишь о том, что издевательства в детдоме и близко не стояли с дедовщиной в армии, особенно когда ты женщина. Особенно когда все уже, кажется, решили, чего на самом деле она стоит. В письмах нет и намека на жалобы, она все чаще спрашивает о Сониных делах, чем о своих. Отправляет ей собственную фотографию в форме и хвалит местную стряпню. И умалчивает о том, как на прошлой неделе сослуживцы пытались зажать ее в душевой и «научить вежливости». Умалчивает о том, как сломала одному из них руку в попытке вывернуться, а потом еще и сама оказалась во всем виновата, получив в наказание дополнительный один наряд. Соне это знать не нужно. В конце концов, ничего страшного не случилось, а у Разумовской и без того сессия, панические атаки, борьба с самой собой и бесконечное чувство тоски, если верить ее письмам. К своей роли психованной бабы с яйцами Оля привыкает к девятнадцати; не то чтобы до этого пыталась спорить, но теперь уже и не реагирует. Мерзкие шуточки и попытки содрать с нее штаны заканчиваются тогда, когда она выбивает каждую мишень на стрельбище, а потом, пока старшина уходит поссать, прижимает дуло винтовки под челюсть одному из самых смешливых. Оля выбивает себе уважение кулаками, угрозами и исходящим от нее чувством опасности. Оля выбивает себе право жить так, как хочет сама. Выгрызает зубами буквально, но не жалуется. — Я приеду скоро, — обещает Соне, когда им в части выдают телефоны на полчаса. — Не забывай там спать, ладно? И в жопу твои лекции. Ты все равно там самая умная. Жизнь обтесывает с каждым годом все сильнее, упорно делает ее все жестче и жестче; но, когда она слышит тихий смех Сони и такое простое «я скучаю, Оль», внутри что-то оттаивает, пробуждает едва заметную тонкую улыбку и желание бросить все, чтобы скорее вернуться в ту небольшую квартиру, которую им выделили после детдома. — И я.