Сила ненависти

      Тонкие пальцы сжимают волосы, норовя вырвать их с корнем, содрать кожу с головы, раскромсать себе череп вдребезги, лишь бы заглушить этот голос — собственный внутренний голос, который слышится постоянно, от которого никак не избавиться. Он хочет изничтожить эти едкие мысли, которые шепчут изнутри невыносимо ровным голосом, хрипотца которого царапает, рвет отстрыми когтями, вырывается воплем из горла. Но его губы плотно сжаты. Он не позволяет себе издать ни звука, кусает холодные пальцы и давится кровью. «Омерзительно, — шепчет голос в голове, но кажется, что откуда-то сверху. Бледная кожа покрывается мурашками, глаза слезятся от месива чувств и мыслей. В груди что-то зудит, рвет и ломает ребра, и кажется, что это его собственная душа стремиться самоликвидироваться, не вынося столько ненависти. — Просто мерзость».       Он ненавидит свои чувства. Он ненавидит тепло, которое рвется наружу, которое обжигает и ранит изнутри, которое ему неподвластно. Обессиленный, он падает на колени.       Что он опять ему скажет? Что сделает?       Санс никогда не проявляет сопротивление, чего бы брат ни делал. И Папайруса это ломает. Санс должен хоть как-то попробовать его остановить, хотя бы словом, хоть чем-нибудь! Почему, почему он продолжает смотреть на него таким отчаянным взглядом, почему продолжает улыбаться и делать вид, будто все хорошо. Папайрус всегда честен в своей ненависти, — он ненавидит его: больное чувство преданности и покорности, будто ему нужно, жизненно необходимо, чтобы им кто-то управлял, чтобы его испытывали и надламывали, но почему, почему, черт его дери, этим человеком должен быть Папайрус? Почему после всего он не боится так невозможно нежно проводить ладонью по его щеке, не боится посмотреть в глаза, — до ужаса напуганные происходящим, своими мыслями, своими чувствами и поведением, — до одури проникновенным и обожающим взглядом. Не боится целовать чувственно, медленно, — он всегда закрывает глаза, когда целует, всегда доверяет. И все это никак не вяжется с чувством ярости, которое мечется внутри, приятное и обжигающее, но кратковременное, — совсем не такое, как ненависть, — всегда утихающее рядом с братом, всегда порождающее бурю сомнений, пораждающее то, что он не понимает, что он ненавидит, но приносит слишком много удовольствия, чтобы оттолкнуть его, чтобы ударить снова, чтобы иметь желание причинить больше боли.       Ненависть порождает желание отомстить, но он не знает, почему. Почему любовь брата режет его на куски, почему нежность колет иглами, почему невесомые прикосновения обжигают, оставляют волдыри и красные пятна. Ненависть была его стимулом, его силой. Благодаря ей он добился всего и ничего одновременно. Ненависть дала ему любовь, дала ему чувство, дала ему ярость — он знал, что живет, что он настоящий. Сейчас ни ненависть, ни что-либо еще настоящим не кажется. Он просто не верит ей.       Холодные слезы текут по щекам абсолютно беззвучно. Чувство беспомощности охватывает с головой и топит, как новорожденного котенка.       Теплые руки брата ложатся на плечи неожиданно, и он дергается, не поднимая глаз. Длинные путаные волосы скрывают лицо, скрывают обезумевший взгляд и слезы. Он не верит в то, что плачет.       — Ты ненавидишь меня? — острые зубы разжимают пальцы и позволяют говорить. Голос сиплый, рваный, колючий и прерывающийся на удушающие судорожные вздохи. Они обязаны друг друга ненавидеть. Папайрус всегда честен в своей ненависти, верно?... А Санс?... Его теплые руки плавно поднимаются на шею, скулы. Он приподнимает его голову осторожно, убирает волосы с лица и вытирает холодные слезы. Снова мягко гладит по щеке и улыбается своей усталой улыбкой. Касается сухими губами его губ и вновь закрывает веки. Его спокойное дыхание касается влажной щеки. Папайрус позволяет себе прикрыть глаза тоже, и Санс отстраняется. Прижимает его голову к груди, трется носом о висок и тихо-тихо посмеивается. Не отвечая ничего, целует в макушку и шмыгает так же тихо.       Папайрус не признает, никогда не признает, что просто не способен ненавидеть брата.