Кошмары Ивана Васильевича

Набираю грудью воздух,

Чтобы больше не дышать.

Всё, что ранит, забываю,

Чтобы раниться опять.

Иван Васильевич не выносил больше нахождения в своих покоях, как и во всей Слободе. Здесь всё, каждая мелочь напоминала о том, кого он любил безумно, но, слухам поверив, казнил бессердечно, не дав и слово в своё оправдание молвить. Ивану было больно и одиноко. Он чувствовал вину. Он устал. Его мучила бессоница, пришедшая на смену ночным кошмарам. Государь решил распахнуть окно. Он сел рядом, глубоко вдыхая холодный ноябрьский воздух, желая задохнуться им. Он хотел забыть Фёдора. Он хотел перестать чувствовать эту жгучую, разъедающую душу боль и вину за его смерть. Он хотел, чтобы они с Фёдором никогда не встречались. Он хотел никогда не влюбляться в него, хотел, чтобы этот юноша никогда в него не влюблялся, чтобы он остался жить. Но он не хотел забывать Фёдора. Его Фёдора. Федору, Федюшу, Феденьку... Царь хотел запомнить навсегда его васильковые очи, смотрящие на него с восхищением, любовью и безумной нежностью, от которой чёрствое сердце государя сжималось… Но он помнил и то, как смотрели на него эти очи в момент казни. Смотрели со страхом, болью, отчаяньем, злобой… и всё же, в глубине очей, – с любовью по-прежнему. Даже перед смертью не смог разлюбить Федя царя своего, так жестоко его предавшего. Иван хотел запомнить его смех. Порою радостный, чистый, искренний. Порою – злобный, надменный. Но он помнил и тот отчаянный, дикий смех на грани помешательства, когда он велел отправить Фёдора в Малютовские подвалы на пытки, а потом и на казнь. Иван хотел запомнить все изгибы его по-юношески нежного тела, чело его бледное, шёлковые иссиня-чёрные волосы, алые губы, тонкие пальцы, унизанные перстнями – подарками Ивановыми. Он хотел запомнить его живым. Но запомнил и изуродованным окоченевшим на холоде трупом, торчащим на колу вместе с остальными осуждёнными.

Прикоснись ко мне –

Это я, это я...

Снова снюсь тебе, –

Это я, это я...

Фёдор часто являлся к Ивану Васильевичу во снах. Он крутился перед царём, соблазнял его, предлагал себя всего, без остатка. А когда Иван соглашался, поддаваясь искушению слишком быстро, просто исчезал, позже появляясь вдали от кровати государевой, дразня его. Явился он и в эту ночь. – Расколдуй меня! Расколдуй меня, царе, месяц мой ясный! – требовал он. – Что сделал ты со мной, солнышко моё красное? Нет мне покоя ни на земле, в бытии, в Яви, ни в Нави, в забытьи… Расколдуй меня! – Федя, Федюша, Феденька… – шептал Иван как в бреду. Потом вопрошал, словно опомнившись: – А ты ли это, Фёдор? Али дух нечистый? Смех Басманова был ему ответом. Не задорный и заливистый смех, каким смеялся он при жизни, а оглушающий, жуткий, заставляющий содрогнуться, смех беса. И царь содрогался. – Чур, чур меня, – снова и снова повторял он, срываясь на крик и тщетно пытаясь перекреститься: тело отказывалось слушаться, – чур меня, уйди, оставь меня, проклятый! Снова жуткий смех. И севший холодный голос Фёдора: – Нехорошо, государе. Нехорошо, – Фёдор (али дьявол, в самом деле, али призрак какой?) покачал головой, – сокол мой ясноокий. По чьей вине, проклят я? – Федя, я… – Верно, по твоей. Из груди Ивана вырвался стон. – Прости меня, прости грешного! Прости, Феденька… Прости меня… – По щеке государя скатилась слеза. – Поздно, слишком поздно опомнился ты, государе. Не вернуть уж к жизни меня, – грустно усмехнулся Басманов, наклоняясь к самому лицу Ивана, – коли раньше бы ты слугу своего верного послушал… Фёдор снова покачал головой. Тут к царю словно силы вернулись, он протянул руку к лицу бывшего кравчего своего. Тот ловко увернулся, мазнув чем-то по его руке. Иван посмотрел на ладонь и ужаснулся: вся она была в крови. А кравчий снова смеялся. Вокруг царя, по всей опочивальне, появлялись другие призраки казнённых государем. Они кричали: «Убивец! Убивец! Сколько душ ты невинных загубил! Неужто мало тебе ещё, кровопиец?! Ничего, царе, чудовище, расплатишься за всё, душегуб проклятый!» и принимались злобно хохотать вместе с Басмановым. Эхо высоких потолков покоев царских умножало их гул.