Привычка, Арс

Арсений нервно сжимает в кулаке пустую пачку из-под сигарет, смотрит на серое небо и глубоко вздыхает, медленно опускает голову и пытается проложить самый быстрый маршрут до ближайшей табачки, чтобы купить себе ещё слепоты, импотенции или рака горла. Ему уже всё равно, всё равно, кто и что скажет, всё равно на то, что Антон не любил, когда Арсений курит, хотя и сам порой выкуривал по полпачки в день, если не полностью, когда нервничал, когда выкручивался перед Ирой, стоя на балконе, уже начиная беспорядочно крутить кольца на пальцах, поворачиваться к окну и показывать Арсению пять пальцев, как бы говоря, что ещё пять минут, и он снова рядом. Но нет. Спустя пять минут он лишь с виноватым видом собирает вещи в рюкзак, целует Арсения в щёку, спешно натягивает кроссовки, накидывает куртку и уходит, так и не попрощавшись с растерянным Поповым, который и не знает, как ему жить дальше, что делать со своей несчастной любовью и как делить этого человека. — Может, нам график составить? — предлагает Арсений, выводя пальцами непонятные узоры на груди лежащего рядом Антона. — Какой, к чёрту, график? Хуяфик, — отвечает Антон непонимающе, но через секунду громко матерится, откидывает руку Попова и резко садится на кровати, поворачивается в сторону Арсения и смотрит так зло, словно сейчас накинется с кулаками. Однако Арсений продолжает говорить спокойно, словно не замечает этой перемены в настроении Шастуна. — Ну а что? В понедельник ты с Ирой, во вторник со мной, в среду с Ирой, в четверг со мной. А в выходные можешь отдохнуть от нас и уехать куда-нибудь в другой город, повеселиться, напиться, — это словно не тот весёлый Попов говорит, словно горькая обида вылезла наружу, не в силах больше скрываться где-то в сердце, понимая, что и лучше не сделает, но и хуже уже некуда. — Ты подумай, посмотри на ситуации с моей стороны, Антон. — Что ты несёшь?! — не выдерживает, вскакивает с места и быстро натягивает домашние штаны и футболку, разводит руками и простанывает, откидывая голову назад, — твою мать, Арсений, блять! Это, блять, пиздец, Арс! Это… пиздец! — Ну а чё ты злишься? — Попов кутается в одеяло, говорит, глядя в потолок, потому что только взглянь на Антона, — он не выдержит: наговорит глупостей, гадостей, непременно накричит, а потом зарыдает в голос. Нет, нельзя так. — Мы это сто раз, блять, обговаривали! — Антон берёт телефон, смотрит на время и закидывает в карман, — а ты, блять, ведёшь себя как!.. — он замолкает, понимая, что зря сейчас завёлся, ведь и сам скажет что-то обидное, за что ещё сто лет потом будет извиняться. И его простят, но он сам себе не сможет простить этого. — Договаривай, — спокойно говорит Арсений и, пересилив себя, всё же смотрит на Антона, который вдруг застыл на месте, глядя куда-то в окно, будто сейчас улица интересует его намного больше, чем этот разговор. А, может, он просто хочет сейчас оказаться где угодно, кроме этой квартиры? Переместиться во времени, перемотать и предупредить этот разговор, заговорить самому, сказав, что Ира — это так, для прикрытия, не более того, а Арсений — это Мир, безграничный, яркий, красочный, словно палитра самого современного художника, который не использует тёмные тона в своих шедеврах. Хотя Арсений и сам шедевр, сошедший с полотен девятнадцатого века. Такой красивый, элегантный… Антон рядом с ним порой чувствует себя той самой нарисованный в средние века некрасивой лошадью. Он же и смеётся по-лошадиному… А тут… Он, Арсений. Но уже, кажется, всё идёт к тому, что он не тут, не здесь и сейчас, а когда-то давно, в прошлом, таком счастливом, добром и по-настоящему прекрасном. — Как истеричка, Арс, — негромко произносит Антон, мотает головой и снова медленно опускается на кровать, смотрит виновато, наблюдает за изменениями в лице Арсения, за тем, как он тянется к очкам, аккуратно протирает стёкла, но не надевает, а всё протирает и протирает, лишь бы чем занять руки. Нервничает. Антон знает, что Попов всегда после таких разговоров дрожащими руками тянется к любому предмету, хоть к листу бумаги, мнёт, складывает, расправляет, снова мнёт. Как-то он даже сложил оригами, после чего разорвал в клочья и выбросил в урну под письменным столом, потом снова достал и пытался сложить воедино, словно паззл. Медленно протянув руку, Антон накрывает ладони Арсения и виновато улыбается, наблюдая, как в глазах скапливается влага, Арсений перестаёт теребить несчастные очки, прикрывает веки и шумно выдыхает, мысленно считает до десяти, пытаясь успокоиться, но не получается. Он снова не выдерживает, срывается, чувствует, как слёзы сами собой выкатываются, стекая по щекам, оставляя неровные полоски. А кто же во всём виноват? Он. Антон. И он клянётся, что каждый раз проклинает себя за это, за свою излишнюю эмоциональность, за свои необдуманные слова, за всё, что он сказал и сделал. — Знаю, — еле слышно говорит Арсений, после чего неестественно улыбается и сжимает руку Антона, который сразу убирает ладонь, чувствуя вибрацию, исходящую от телефона, сразу отвечает, а Арсений ещё больше тускнеет от одного имени. Ира. Конечно. К кому ещё Антон может так вот сорваться, небрежно кинуть телефон на кровать и начать переодеваться уже в свои джинсы и толстовку, при этом виновато поглядывая на Арсения. А что он может сказать? Лишь поцеловать в уголок губ, понимающе кивнуть, сдерживая слёзы, мило улыбнуться и попрощаться, а после закрыть дверь и скинуть со стоящей в прихожей тумбочки все вещи, что на ней стоят: вот вторые ключи от квартиры, которые Антон стал всё чаще забывать; вот шапка, которую Антон оставил в их первую встречу. Вот два одеколона: один Арсения, а другой Антона. Но в первом флаконе осталось меньше, Антону больше нравится пахнуть Арсением, причём не только, на самом деле, одеколоном: он часто надевает вещи Арса, часто носит его домашние штаны и шорты, моет голову тем же шампунем, чистит зубы той же зубной пастой, вкус которой ему очень не нравится, но запах… Он Арсения. Как и Антон, тоже Арсения. Но… Сейчас он принадлежит Ире. Как и та грёбаная помада, которая попала к Арсению случайно, когда Антон решил сделать подарок, но она выпала из куртки в порыве страсти, Арсений решил оставить и нередко пользовался, что заводило Антона, распаляло ещё больше. А сейчас… Арсений с этими мыслями доходит до табачного магазина, покупает сигареты с двумя кнопками и еле успевает выйти, поджигает и закуривает. На секунду становится легче, но после он смотрит на пачку и вспоминает, что Антон курит такие же. Но… Когда они в последний раз виделись? Наверное, на съёмках, что были неделю назад. Антон ходил как в воду опущенный, на Арсения будто бы и внимания не обращал, только один раз помог глаз закапать, оседлав бёдра мужчины, одной рукой крепко схватив запястья Арсения, а другой аккуратно капая, чтобы не навредить ещё больше. Арсений тогда побоялся спросить хоть что-то, Антон может отреагировать как угодно, разозлиться, разрыдаться, ударить или крепко прижаться. Страшно. Очень страшно. Но, что ж… Арсений тогда сказал лишь простое «спасибо», убрал лекарство и ушёл, оставив Антона наедине со своими мыслями. А больше… Больше ни слова. Ни от Антона, ни от Арсения. Даже ни одной смс-ки, ни одного звонка. Только надежда на счастливое будущее и… И всё?.. Нет, Арсений так больше не может, но понимает, что и сделать ничего не в силах, пока Антон спокойно сам не расскажет. Остаётся только ждать и надеяться хотя бы на случайную встречу. Арсений курит. Стоит под козырьком магазина и курит уже вторую. Ему всё равно, что скажут рядом стоящие люди: они ведь недовольны дышать этим чёртовым табачным дымом. Арсению всё равно. Арсений устал. Арсений запутался. Он хочет знать всё и наверняка, а не просто догадываться об отношениях Антона и Иры, о чувствах Антона к себе и окружающим. Он хочет видеть, слышать. Хочет, наконец, почувствовать это счастье. Натянув капюшон чуть ли не до носа, Арсений бросает окурок под ноги и шагает под проливной дождь. Кроссовки уже давно промокли, они неприятно хлюпают при каждом шаге, но Арсению всё равно. Опять заболеет. Но ругать уже будет некому, он ведь остался один, наедине со всем этим огромным и бесчувственным миром. Привычно открывается дверь подъезда, Арсений пропускает какого-то молодого человека, но за руку вдруг крепко хватают, затягивают в подъезд и крепко прижимают к стене, закрывая рот рукой. В глазах страх, мужчина мотает головой, пока с него не снимают капюшон и не смотрят так обеспокоенно, так нежно и… Зло? Как это вообще укладывается в этих глазах? — Арс, ты ахуел?! — Антон убирает руку от лица Арсения, даёт пощёчину и крепко сжимает в объятиях, — ты весь продрог, ты заболеешь. Но Арсений молчит. Только глупо улыбается, плетётся за Антоном, не сопротивляется, когда у него из кармана вытаскивают ключи от квартиры, в прихожей стаскивают мокрую толстовку, сажают на банкетку, снимают мокрые насквозь кроссовки под громкие маты и звонящий телефон. — Да! — отвечает Антон, держа в руках мокрые вещи, — заберу. Потом, погоди! Да, блять, я помню! Пока. Арс! — Антон кидает вещи в ванную и возвращается к Попову, который всё так и сидит, словно заключённый перед судом, — Арс, идём. Тебе нужно принять тёплый душ и… — Ты пришёл, чтобы снова уйти? — спрашивает Арсений тихо, чувствуя, что глаза снова защипало, — чтобы снова оставить меня? Антон поджимает губы, мотает головой и виновато улыбается, садится на корточки перед Арсением и гладит насквозь мокрые джинсы. Точно заболеет. — А тогда зачем? — Арсений шмыгает носом, он не в силах больше быть сильным. Да и зачем, ведь Антон и так видел его в разных состояниях, отчего становится немного легче. — Арс, мы с Ирой… Мы с ней расстались, — произносит Шастун как-то разочарованно. — Мне жаль. — Нет, — Антон вдруг уже шире улыбается, встаёт и берет Арсения на руки, несёт в ванную, сажает на стиральную машинку, сам разводит его колени в стороны, встаёт между ними и мягко целует в носик, в лоб, в щёчки и в губы, но всё быстро, всё скомкано. Он нервничает. — Мы разбежались с ней. Она была как… Как привычка, — произносит Антон, встаёт на колени, снимает носки с Арсения и аккуратно массирует холодные пальцы, недовольно цокает и смотрит исподлобья, — тебе нужна горячая ванна. Я сейчас налью, принесу тебе чай, а ты пока что… — А я не привычка? — сердце замирает, Арсений сжимает кулаки, но потом снова пытается занять руки, смотрят загнанно, грустно, понимая, что если сейчас услышит «да», то пошлёт всё к чёрту: и этот город, и эту импровизацию, и всю эту весёлую актёрскую жизнь. — А ты мой мир, — говорит Антон, смотрит уже в глаза, а после быстро разворачивается к ванной, затыкает пробкой слив и включает кран с тёплой водой, настраивая температуру, ориентируясь по локтю. — Через полчасика с тобой помоемся, выпьем противовирусные и ляжем спать. — Три часа дня, Антон. — Ляжем спать, я сказал! Ещё есть возражения? Нет, — Антон снова подходит к Арсению, аккуратно кладёт ладони на затылок и прижимается лбом ко лбу, совсем близко, как он давно хотел, — ты не представляешь, как я скучал по тебе, Арс. Насколько я хотел тебя рядом. В любом плане. — И я тебя люблю, лопоухенький, — вдруг смеётся Арсений и прижимает Антона к себе, словно пытаясь вжать, забрать от этого мира, запихнуть прямо в сердце. Теперь они вдвоём на веки вечные и ничего не сможет… — Кстати об Ире, — Антон шепчет горячо в ухо, запуская пальцы в уже расстёгнутые джинсы, — я оставил ей квартиру. Но я ведь не остался без дома, верно?.. А Арсений выстанывает простое «да», чувствуя, как тело наполняется теплом, в душе разливается тягучий мёд, а внизу живот сладко тянет. Не бездомный, нет. Всегда Арсения. Теперь-то уж всегда.