О двоих неспящих

      Погода сходит с ума уже третью неделю, как третью неделю и Мишель не устаёт донимать Серёжу сказками о всемогущих чародеях, которым, на самом-то деле, ничего не стоило бы щёлкнуть пальцами и прекратить небесную вакханалию, выливающуюся то нескончаемыми дождями, то непроглядными туманами, но которые просто-напросто слишком любят посидеть дома и потому совершенно не заботятся о других.       — Ты, — пускается в объяснения Серёжа, — в начале апреля потащил нас в лес и там обгорел на солнце. И весь вечер сгорал от температуры, и ещё несколько дней сбрасывал с себя кожу. А потом едва не уцепил клеща.       — Ну не уцепил же, — бубнит Миша, внезапно находя расходящийся на джинсах шов у самой коленки крайне интересным.       — А потом тепло сменилось вот этим. Как думаешь, может, это знак, что лучше бы нам тихонько посидеть на месте хоть немного и не искать неприятностей на обе головы? — со смешком поддевает его Муравьёв и уворачивается от лёгкого подзатыльника: впрочем, Миша тут же оказывается скручен мягкими объятиями поперёк груди и даже не собирается вырываться, только лишь старательно продолжает делать вид, что всё происходящее до крайности его оскорбляет.       — Не знак, — отрезает он и задирает голову, чтобы снизу вверх посмотреть на улыбающегося Серёжу. — Если всю жизнь плыть по течению, когда-нибудь… окажешься выброшенным на заросший камышами берег!       Сергей хитро прищуривается.       — Там, где есть течение, камыши не растут, а если есть камыши, значит, это болото — ты сам говорил прошлой осенью, я запомнил, а вот ты, радость моя, уже путаешься в матчасти.       Миша, отчаянно ворочающийся в объятиях и бултыхающийся в собственных неразумных доводах — против какой-то там погоды, подумать только, — не находит ничего лучше, кроме как прервать затянувшуюся дискуссию, из которой в очередной раз победителем почти выходит Серёжа.       Почти — потому, что развить свою мысль и добить до конца аргумент, почему именно в данном случае не стоит спорить со вселенной, Сергею не дают: притягивают поближе к себе, укладывая ладони на завивающийся тёмными волнами затылок, и вовлекают в медленный, сладкий, почти как принесённые карамельные слойки, поцелуй. Серёжа прикрывает глаза и прячет улыбку, мысленно записывая себе ещё одно очко: в турнирной таблице с ежедневными спорами по разным мелочам счёт у обоих уже давно переваливает за сотню.       — Я гулять хочу, — надломленным шёпотом — Мишель всегда делается трогательно растерянным после моментов такой близости — сообщает он. — А тут попробуй-ка выйди…       — Поход в продуктовый, как я понимаю, тебя не устроил. — Серёжа обжигает дыханием Мишин затылок, когда тот снова расстроенно упирается взглядом в серое окно.       По подоконнику с внешней стороны успокаивающе стучит дождь, роняя капли на свежую зелёную листву и запылившийся петербургский асфальт, устраивая на тротуарах потоки горных рек, умывая едва проснувшийся после окончания зимы город. На сирени едва набухают к середине апреля почки, к началу мая она подёргивается зеленью, но цветы так и не выпускает: не торопится сводить с ума тонким ароматом, лёгкими штрихами природной кисти проникающим в лёгкие, не спешит лишать рассудка неисправимых романтиков, непременно желающих во что бы то ни стало обзавестись веточкой сирени у себя на подоконнике. Миша улыбается своим мыслям, думая о том, что Серёже аромат сирени пошёл бы очень — их первая после знакомства весна, их первая на двоих сирень.       Позапрошлым воскресеньем, забив на остатки домашних заданий — и чем только преподаватели думают, заставляя бедных студентов решать задачки солнечными апрельскими выходными, — они вдвоём сбегают в парк с утками (правда, теперь по водной глади плывёт целое семейство с крохотными утятами под довольный Серёжин смех) гулять, ловить солнечные лучи и искать одуванчики, которые, судя по прошлогодним наблюдениям, уже должны были появиться яркими веснушками на полотне парковых склонов.       Им везёт больше, чем они думали: ожидая найти всего пару пушистых солнышек, Миша с радостными воем бросается к ближайшему холму, целиком поросшему одуванчиками, и немедленно срывает один, тыкается в него носом, счастливо закатывая глаза от весеннего аромата, перемазывается в пыльце и пачкает руки в травяном соке. Серёжа прикусывает губу, чтобы не разулыбаться во весь рот, и идёт следом — сначала чуть ускоряет шаг, боясь, что если побежит, это будет выглядеть странновато, затем — стряхивает с себя сомнения о пресловутом странном и обыкновенном, а в следующую секунду уже вприпрыжку припускает вслед за Мишей. «И кто тут ещё волшебник», — с улыбкой думает Апостол, когда в груди что-то ласково ёкает от одного взгляда на сумасшедше-счастливого Бестужева, который, растрепав медовые кудри и уже обзаведясь лёгкой краснотой на носу от яркого солнца, нежно проводит пальцами по мохнатым жёлтым лепесткам и что-то говорит, спотыкаясь на своей же быстрой речи, — кажется, цитирует «Вино из одуванчиков», прочитанное ими на пару декабрьским вечером.       Сейчас, по уверениям Миши, несчастные одуванчики, ни капли не заслужившие такой участи, утопил дождь, устроив в парке Великий Потоп и превратив все растения в водоросли и кораллы.       — Я за гитарой, — изрекает наконец Бестужев-Рюмин, нетвёрдо поднимаясь с дивана и двигаясь к двери, ведущей из Серёжиной квартиры на лестничную клетку, а там уже и до своих пенатов недалеко. По пути он, не изменяя своей привычке, не забывает по чистой случайности своротить с места свисающую с полки зарядку для телефона, торопливо извиниться и вернуть всё как было. В парадной торжественно хлопает дверь — удивительно, как не трескаются стёкла в старых деревянных рамах, — и Серёжа закатывает глаза, убеждая себя, что он совершенно не влюблён в эту дурацкую Мишину привычку наводить хаос везде, где только можно.       Из-за стены — той стены, которая за почти год жизни по соседству почти перестала существовать, по крайней мере, в метафорическом смысле, — доносится тонкий высокий звук, следом — короткий и ёмкий поток брани. Струна у него порвалась. Ну точно же.       — Струна, — словно в подтверждение Серёжиных мыслей перед ним в одночасье возникает Мишель с пылающим праведным гневом взглядом и гитарой с пятью целыми струнами и одной болтающейся, — порвалась! Она же совсем новая!.. Я же… вот зимой только перетянул!       — Дай, — со вздохом просит Серёжа. — Первая? Хорошо, что не во время игры. — На чуть озадаченный Мишин взгляд поясняет: — Она же тонкая. Было бы больно получить по запястью, если бы она лопнула на песне.       Бестужев мысленно соглашается, но из чистого озорства — просто не уступить — добавляет:       — Тогда я бы был спаян с инструментом кровью. А так — ерунда какая-то. Даже и не героически вовсе.       — Можешь героически достать набор из шкафа, — советует Муравьёв, принимаясь крутить колок. — У меня там был какой-то новый, глянь… сейчас перетянем, и всё будет хорошо, — обещает он, и Миша, не способный сдержать улыбку, поспешно отворачивается к шкафу и сосредоточенно скользит глазами по полкам, методично перекладывая содержимое с места на место, только бы не выдать лёгкого смущения.       Одно только всё будет хорошо от Серёжи — и он не просто готов ему верить, он — с таким напутствием хоть в пекло, хоть в бездну, хоть сражаться с драконами, потому что безгранично ему верит. Потому что — любит, любит безоглядно и почему-то так и не может умерить собственные чувства, почему-то так же трепетно складывает в отдельную шкатулку каждое воспоминание, где они с Серёжей — вместе, почему-то не может перестать принимать как факт — что каждый день у него как уже ставшее обыкновенным чудо. Он всё-таки не удерживается и украдкой бросает взгляд на сосредоточенного Апостола, бережно вынимающего струну из отверстия на порожке и на гитару почти не дышащего: забывает сделать вдох уже сам Миша, завороженный волшебным зрелищем — спина у Серёжи выпрямлена, от движения локтей под футболкой заметно, как чуть подскакивают острые лопатки, тёмная едва вьющаяся чёлка падает на лоб, щекочет веки, отчего он моргает чуть чаще и дёргает головой, чтобы стряхнуть волосы.       — Миша, где стру… — Серёжа обрывает себя на полуслове, встречаясь взглядом с замершим у шкафа Бестужевым, совершенно искренним, совершенно смятённым, совершенно влюблённым. Муравьёв улыбается одними глазами и не торопится разбивать момент, только едва тупит взгляд, пряча под ресницами разрывающую его изнутри нежность.       — Здесь, наверное, — шёпотом отвечает Миша, сжимая в пальцах картонную упаковку с завитками металлических струн и наконец отрываясь от шкафа.       В воздухе внезапно притихшей квартиры слышно только шуршащий за окном дождь и лёгкий, едва уловимый звон натягиваемой струны: Серёжа ловким движением завязывает аккуратный узелок, укладывает струну на гриф, ласково поворачивает вокруг своей оси колок, а Миша и говорить ничего не хочет, Мише этой любовью горло стискивает. Куда-то девается весь сумбур, вся суета, вся его баламутность, не дающая покоя в четырёх стенах и заставляющая едва не по стенам ходить от избытка энергии, — только наблюдает молча, как змейка серебристой струны под Серёжиными пальцами делается всё стройнее. А ещё кажется, что между ними — не любовь уже совсем даже, а что-то совсем другой природы, неземное, космическое, словами не объяснимое, только для них двоих понятное. Серёжа, кажется, понимает: чувствуя на себя взгляд беспокойных карих глаз, чуть дёргает уголком рта, неслышно выдыхает, ловя себя на мысли, что опять случайно затаивает дыхание, и незаметным движением задевает локтем притаившегося рядом Мишу, — мол, я здесь, настоящий, не выдуманный.       Серёжа молча протягивает ему гитару: Миша, забирая инструмент, чуть проходится по подушечкам его пальцев, возвращая себе былую лихость, и, отпуская себя, озорно подмигивает — такого Мишеля Сергей знает, к такому с самого начала душой и прикипел.       Судя по лукавому взгляду из-под ресниц, по демонически сверкающим глазам и озорнющей улыбке, Миша задумывает очередную каверзу, намереваясь либо спеть что-то нецензурное, что категорически не выносит Серёжа, либо исполнить романтическую балладу на манер ирландских частушек, и ни то, ни другое сейчас Апостола не устраивает: казалось бы, как позволить ему разбить эту хрупкую атмосферу, которая только что ласково скользила по стенам старой квартиры, но у Мишеля на всё своё мнение.       — Мы не знали друг дру-уга, — он захлёбывается собственным вдохом и начинает смеяться в голос, — до этого лета!..       — Пожалуйста, нет, — Серёжа начинает смеяться вместе с ним, вспоминая, что в реальности как раз так у них и было прошлым августом, но эта песня в Мишином исполнении застревает в голове как минимум на день, а он к такому не готов. — Пожалуйста, давай что-нибудь ещё!       — Мы болтались по небу, земле и воде! — и без того неплохо поставленный, достаточно мощный от природы Мишин голос перекрывает негромкие апостольские мольбы, когда Бестужев начинает по-настоящему дурить и на всякий случай отползает на другой конец дивана, дразнясь и заходясь смехом.       — Ты не то поёшь, — противится Сергей, — неправильно, надо «по свету»!       Миша попадается на крючок моментально: брови взмывают вверх, а сам он умолкает и набирает в грудь побольше воздуха, чтобы возразить.       — Вот и правильно! Я всегда так пел!       — И всегда по-своему, — поддразнивает его Апостол, кидая в него телефон с открытым текстом.       — Это авторский подход, — утверждает Миша, показательно фыркая и щёлкая кнопкой блокировки. — Зато никто больше не поёт Сплинов так, как я.       — Это верно, — Серёжа чуть вздыхает и обхватывает руками свои колени, укладываясь на них щекой.       Настроения на этом чудаковатом этаже, задаваемые исключительно двумя квартирами с явно чародейскими веяниями, меняются как по щелчку тумблера. Щёлк — и всюду всё ходит ходуном, норовя устроить шторм и светопреставление, щёлк — внезапно умолкает, затихает, уступая место романтической атмосфере и разливающейся прямо в воздухе любовью, щёлк — озорство, войны за радиоканалы, на одном из которых играет Ария, а на другом — Ramones, горячо любимые обитателями квартир группы и оттого не подлежащие никаким компромиссам, щёлк — всё снова превращается в тихие строчки песни о чём-то сокровенном.       Вот и сейчас: парой минут назад бунтовавший против всего мира Миша устраивается поудобнее в уголке дивана, выбирая позицию так, чтобы видеть Серёжу с самого выгодного ракурса, если вдруг тот захочет присоединиться к музыкальному вечеру, а поющий Серёжа — зрелище, надо сказать, почти сказочное.       Перебор под Мишиными пальцами Серёжа узнаёт почти сразу же: не столько по самой мелодии, сколько по едва заметной складочке у него меж бровей, по задумчивому, слегка лирическому выражению лица, по прячущейся в уголках губ улыбке — для Миши это всегда было почти что личным. О нём. О них. О своём.       — Лестница здесь, — полушёпотом выводит он, — девять шагов до заветной двери…       Неуловимая пауза — у Миши замирает сердце, словно он боится, что Серёжа не поймает, не перехватит мелодию, не продолжит подвешенную серпантином строчку, но Серёжа перехватывает: вступает голосом точно вовремя, продлевая негромкие переливы, будто ловит выпущенный прямиком из сердца бумажный самолётик и отправляет его в полёт дальше, будто посылает из глубин моря волну, чарует, зачаровывает.       — У штаба полка в глыбу из льда вмерз часовой, — продолжает Серёжа, а Миша не торопится вмешиваться, позволяет ему вести первую партию, быть голосом, быть этаким маячком, на который — настроиться, выровняться, добраться. Ему хватит быть его музыкой. Ему хватит — задавать тон, держать руку на зашкаливающем пульсе, чтобы, если нужно, — перехватить и подстраховать, я ведь за тобой, о тебе, с тобой. А больше-то ему ничего и не нужно.       Последнюю строчку, впрочем, они тихо-тихо, уже почти мысленно проговаривают вдвоём: гитара вплетает в слух звенящий перебор, почти перекрывая шум дождя на улице и заполняя всё пространство ощущением правильности: Миша чуть кивает головой — словно бы в ответ на мысли Серёжи, подтверждая и не давая усомниться, расплёскивает на глубине медово-карих глаз теплоту и по выстроившемуся между ними двоими мостику передаёт её Серёже — всю без остатка, всё, что у него есть. Серёжа, ловя последний дрожащий аккорд, вкладывает в него мысленные сбивчивые строчки-признания и умножает их на два, чтобы пустить по мостику навстречу.       В воздухе — не иначе как чудом — разливается тонкий, едва уловимый аромат сирени, которой, наверное, пахнет их одна на двоих амортенция.       Мелодичный затихающий звук от струн растворяется прямо под пальцами.       С внешней стороны о подоконник ударяются последние капли дождя, обещая через каких-то несколько часов ясный рассвет.

А так — всё идёт, скучно в Москве И дождливо в Крыму, И всё хорошо, И эти двое уснули давно.