1
29 июня 2021 г., 20:35
yann tiersen — comptine d'un autre été, l'après-midi
Он впервые встречает его в давящей серости конца ноября две тысячи семнадцатого — период тот был не самый благоприятный для тех, кто привык жить за счёт экспрессивности красок. Как сейчас помнит: месиво талого снега и химикатов на грязном асфальте, лужи, брызги и сырость — у него ещё была белая куртка, которую испачкал проезжающий мимо зебры на скорости чёрный «Солярис», и отсутствие в голове какой-либо цензуры, когда подходил к зданию своего универа. Куртка просто была совсем-совсем новой — надел первый раз, чтобы какой-то мудак просто взял и испачкал её, игнорируя на тротуаре прохожих. Ноябрь — это не время романтики, по крайней мере, не для него: Чонгуку всего двадцать исполнилось, он едва-едва отслужил перед тем, как поступить, и совершенно не помнит, что такое — цивилизация. Однако хорошо знает, каково это — жить тем, что зовётся искрой впечатления, потому что живёт от вспышки до вспышки, и в промозглый ноябрь две тысячи семнадцатого ощущает себя, словно в анабиозе и, можно сказать, истощённым. Не исключено, что его просто сожрало рутиной. Постоянные пары, давление, множество знаний и практик, которые форсированно закладываются в головы юным умам, конечно, прельщают, однако сильно выматывают — Чонгук, подходя к зданию, ощущает себя сонным, раздражённым на весь мир и на себя самого в первую очередь. А ещё ему чертовски обидно за свою белую куртку, которая, впрочем, ни черта не спасает от ледяной сырости, которая пробирает до самых костей — всё, чего сейчас хочется больше всего, так это нырнуть в здание корпуса и рысцой подбежать к кофейному автомату, чтобы тот за мелкую сумму выдал растворимую бурду в пластике, который будет обжигать подушечки пальцев. И тогда он его встречает впервые. Возможно, всё дело в том, что в жизни Чонгука действительно никогда не было действительно красивых людей — не в том плане, что он считает всех вокруг уродами, нет, но ему никогда ранее не доводилось сталкиваться с кем-либо, кто одним своим внешним видом мог поразить в самое сердце. Не исключено, что связь душ и впрямь существует в действительности, и именно в этот момент он действительно встретил того, по кому сердце должно было начать стучать априори — с неистовой силой и рвением, ровно таким, чтобы дух захватило. Он никогда не задумывался раньше о чём-то подобном. До этой минуты. Потому что его он замечает сквозь всю толпу серых одноликих студентов, которые кажутся сонными, хмурыми, пресными, блёклыми — как и сам Чонгук наверняка выглядит так же. Люди идут и не смотрят, только когда проходят в паре шагов, окидывают его недоуменными взглядами, в которых заинтересованность читается вместе с неловкостью, а ему всё равно, потому что он вокруг даже не смотрит, сосредоточенно читая что-то на экране смартфона и позволяя сизым струйкам дыма вырываться свободно из приоткрытого рта. А Чонгук, наверняка кому-то мешая своей остановкой, смотрит лишь на него. Словно бы в болезни или же наваждении, он ощущает тысячи острых иголочек, которые впиваются в его кожу там, изнутри, посылая по телу миллиарды мурашек, и ничего не может поделать с собой: замерший, он ощущает себя неожиданно посредственным, глупым и до странного восхищённым образом молодого мужчины, который прямо сейчас курит у входа в кампус тонкую сигарету, обёрнутую в тёмно-коричневый цвет. Образом молодого мужчины, который одет в приталенное, не по погоде, пальто кремового цвета, из-под которого выглядывает ворот чёрной водолазки, и с густыми вьющимися волосами, которые падают ему на глаза и, очевидно, мешаются. Какие они, эти волосы, когда солнце выглядывает из-за тяжёлых туч? Отдают рыжиной или сохраняют свой холодный тёмный оттенок? Чонгук точно не знает. Он ничего об этом человеке не знает, видит впервые, но для него он будто бы изнутри светится самым чистым, невообразимо прекрасным сиянием. А люди мимо идут и лишь только косятся. И почему — он догадывается: когда незнакомец тушит в урне свою сигарету, на бычке остаётся след от помады, а когда, подняв голову, смотрит прямо в упор, Чонгук различает на его глазах плавный переход от светлого бежа к тёмно-коричневому там, во внешнем углу. Такое встретишь нечасто, вот люди и смотрят. А Чонгук, знаете, смотрит просто так, в принципе, потому что в этом мужчине всё сочетается весьма гармонично: тонкая талия и широкий разворот сильных плеч, длинные пальцы с мужским маникюром, и массивные часы на запястье. Всё то, что обыкновенные люди в себе сложно уместят за раз, на нём выглядит так абсолютно естественно, что дух захватывает просто мгновенно. — У тебя есть проблемы? — неожиданно окинув его с головы до носков грязных чёрных кроссовок, интересуется вдруг мужчина, вскинув бровь, что до идеального выщипана. — Ты пялишься. — Нет, никаких, — Чонгук слегка заикается. Возможно, всё дело в том, что он прямо сейчас впадает обратно в реальность, и она на фоне его восхищения кажется ему гротескной и грубой в своём безграничном унынии. Но незнакомец смотрит на него с плохо скрытой опасностью, что притаилась на дне карих глаз, и он чувствует в себе необходимость дополнить: — Я просто в восхищении от Вашего образа. Не поймите неправильно. Он моргает. У него ресницы такие длинные, чёрные, наверх загибаются, а ещё на них есть ровный слой туши, и подобная деталь — не столь уж существенная, на самом-то деле — кажется Чонгуку той самой вишенкой на торте в образе этого бесконечно прекрасного молодого мужчины, что придаёт его внешности своего рода пикантность не без терпкой начинки для насыщения вкуса. Возможно, он слишком много думает прямо сейчас. А быть может, напротив — до безграничного мало, потому что человек перед ним почему-то кажется ему необъятной галактикой с мириадами звёзд и систем, где каждая живёт своей жизнью, вращаясь по такому же мириаду орбит. В любом случае, наверное, ему стоит дополнить своё такое высказывание — для незнакомца оно действительно было внезапным, словно пощёчина, а он ни в коем случае не ставил себе задачи того уязвить. — Ты сейчас... издеваешься? — у него приятнейший голос. Грудной, низкий, с лёгкой отдушкой хрипотцы, а ещё он лениво-напевно гласные тянет, и это так подходит ему. Наверное, как никому, кого Чонгук встречал до этого: словно весь образ этого человека складывается в прекраснейшее творение — он как человек творческий не может не признавать красоты всех пропорций и даже почти идеальной симметрии чужого лица. — Вовсе нет. Вы потрясающе гармоничны. Весь Вы. Редко можно встретить человека, который настолько эффектно дополняет себя контрастами и идеальными изгибами линий. Я художник, пусть только и на первом курсе, но во мне уже достаточно знаний и понимания таких очевидных вещей. Прямо сейчас я готов преклонить колено перед целостностью Вашего образа, однако не уверен, что Вы будете находить это уместным. Потому что незнакомец с потрясающим голосом и отдушкой древесных духов кажется настолько удивлённым таким потоком искренних комплиментов, обращённых к нему, что подкрашенный не броско, а, скорее, подчёркивающе чувственный рот слегка открывается. Впрочем, Чонгук сделал всё, что мог, в любом случае: восхищение выразил от чистого сердца, а захочет ли он прислушаться к незнакомому парню в грязной куртке белого цвета — вопрос уже, да, вторичный. — Наверное, мне стоит идти, — смущённо улыбаясь произведению искусства в лице человека, сообщает Чонгук, неловко перехватывая ремешок, на котором закреплён за спиной большой чёрный тубус. — Не смею больше задерживать Вас и отнимать Ваше драгоценное время, — и, мягко кивнув своему собеседнику, он идёт в сторону входа в серый, набивший оскомину корпус. Однако звук чужого прекрасного голоса, что посылает новые сотни мурашек до самых кончиков пальцев, вынуждает его затормозить: — Тебя как зовут, мелкий? — интересуется дань внутреннему чувству эстетики. — Чонгук. Чон Чонгук, — с готовностью говорит он, кривя губы в некоем подобии дружелюбной улыбки, но получается, наверное, даже не сносно: он сильно нервничает из-за обилия бабочек там, в груди, и слегка задыхается от внимания столь прекрасного, на его вкус, человека. — Спасибо тебе, Чон Чонгук, — невесело усмехнувшись, говорит ему физическая необходимость сесть и начать рисовать. Яркое пятно в серости поздней осени, да. — Но за что? — За красивую лесть, — ухмыляется он. — Я не льстил. Сказал просто то, что вижу, и всё, — абсолютно искренне отвечает Чонгук. Потому что действительно ни разу не льстит, но и вываливать что-то подобное на того, кого совершенно не знает, кажется ему вдруг совершенно смущающим и до очевидного глупым. Наверное, прямо сейчас в этом и кроется корень сомнений этого потрясающе складного, однако же нетипичного для всех остальных принца. — Простите, если это доставило Вам дискомфорт. Не стоило вываливать все свои эмоции, я понимаю, что это, наверное, кажется неуместным и глупым, но... это то, что я чувствую. Вы потрясающий в своей индивидуальности, а если кто-то скажет Вам об обратном — не верьте, — и улыбается немного смущённо, — лично я бы костьми лёг, но добился бы от Вас разрешения запечатлеть на холсте. — Какой курс, говоришь? — уточняет ещё раз, немного оттаяв — кончик накрашенного рта дёргается немного теплее, чем до, и, возможно, Чонгук действительно переводит дыхание прямо сейчас. — Первый, — повторяется он. — Ещё нарисуешь, — хмыкает его собеседник, доставая вторую сигарету из пачки. — Хорошего дня тебе, Чон Чонгук. Ты светлый, но ещё очень маленький. Сохрани в себе с возрастом эту чистоту в сердце, идёт? — Да... — отвечает Чонгук почти шёпотом и невероятно смущённо, — я постараюсь. И незнакомец отходит в сторону, уступая дорогу другим спешащим студентам, снова обращая всё своё внимание на экран телефона. А Чонгук, вдруг осознав, что продрог до кости и рискует простыть, быстрым шагом заходит в тяжёлые массивные двери своего универа, встречая лицом тёплый воздух, наполненный всевозможными запахами. Здесь и спёртость, и людской пот, и запах той самой бурды из автомата, а ещё очень шумно и людно — все спешат на свои пары, толкаются в ожидании лифта, и он тоже идёт к этой толпе, понимая, что в кабину не влезет и поедет на следующем через целую сотню часов ожидания. А в голове крутится загадочное «Ещё нарисуешь». Звучит это многообещающе, странно, но ни черта не понятно — и Чонгук губы облизывает, чтобы вдруг замереть, потому что краем глаза замечает своего близкого друга и однокурсника, который стоял, очевидно, всё это время, молча ожидая, пока его, наконец-то, заметят. — Привет. Ты чего, Юнги-я? — интересуется Чон, повернув к нему голову. Тот только вздыхает под запотевшими стёклами стильных очков в толстой оправе, которые носит для красоты, а не из надобности, и только задаёт один короткий вопрос: — Ты знаешь, с кем сейчас говорил? — Около кампуса? — «Да. С божеством». — Нет, не знаю. Видел этого человека впервые. — Боже, ты безнадёжен, — вздыхает Юнги, прикрывая глаза в неловкой досаде. Лифт забирает новую порцию бледно-зелёных из-за недосыпа, давления и погодных условий студентов, но они в него не влезают, конечно. — Это был Ким Тэхён, Чон. Сам Ким Тэхён, его пригласили нам попозировать сегодня после десяти, мать твою! — и в этот момент Чонгук ощущает целое смешение чувств, где растерянность и стыд превалируют, ну, разумеется. В чате их группы вчера был сущий переполох, стоило только старосте написать эту новость: о Ким Тэхёне были наслышаны многие, если не все — обычно его называют тем самым натурщиком, с которого хотят писать самые важные, самые талантливые и перспективные. И, к своему стыду, Чонгук понимает, что откровенно потерялся вчера во времени и событиях, поскольку был занят подготовкой доклада по истории искусств, так что... банально забыл. И не загуглил даже, как выглядит тот, с кого задохнулись его одногруппницы, разом начав обсуждать ориентацию «феномена в мире искусства»: вдруг обратит внимание лишь на неё, даст шанс именно ей, и только она сможет когда-нибудь бросить насмешливо во время проведения выставки что-то наподобие: «Ах, вдохновение? Да, у меня есть моя муза. Возможно, Вы его знаете: Ким Тэхён, мой молодой человек». Всё, что Чонгук о нём знает — так это лишь то, что в их среде данная персона изволит получать крайне резонансные отзывы: модель, его постоянно рисуют, его приглашают для проведения вот таких вот групповых занятий ведущие вузы, однако же, как правило, люди из практичной прослойки их мира отзываются о нём... негативно. Не потому, что он невежливый хам, а из-за... своеобразной манеры подачи себя, что так цепляет творцов. Сегодня Чонгуку довелось своими глазами увидеть, что именно имеют в виду организаторы и разного рода инвесторы. Парень, что, никого не стесняясь, наносит на себя макияж, держится утончённо, феминно — о, нет, в их две тысячи семнадцатом такое предпочитают звать нонсенсом. Особенно в обществе, где любое отклонение от общепринятых норм является гарантом появления на шее ста ярлыков. Зато теперь он так хорошо понимает, почему Ким Тэхён отнёсся к нему настороженно и очернил его порыв души словом «лесть». И неожиданно проникается острым чувством сожаления по отношению к этому молодому мужчине — в конце концов, никто не может знать, по какой же причине он держит себя именно так, каким являет народу свой неповторимый и двугранный образ. — Сколько ему лет? — интересуется Чон, когда они уже вдвоём заходят в тесный лифт с четырьмя другими студентами. — Двадцать четыре. — Выглядит старше. — Как говорят, он эскортник, — пожимает плечами его близкий друг. — Может быть, дело в такой вот затасканности. Не знаю. Мне вообще всё равно, но то, что его образ я запорю, это факт. — Почему? — Потому что такое происходит со всеми. Все говорят, что невозможно передать истинную красоту Ким Тэхёна, даже если ты просто обводишь его фотографию, потому что и та не передаёт этой... ауры. Его гармонию передать очень сложно. На такое способны либо гениальные люди, либо... не знаю, кто ещё, потому что в прошлом году кто-то из наших попросил его попозировать для дипломной работы, — и, оборвав себя, Юнги качает головой, покрашенной в мятный цвет. — И что было дальше? Он отказал? — любопытствует Чонгук в тот момент, когда они выходят на своём этаже. — Нет, он согласился. Но рисовать Ким Тэхёна для получения степени ещё хуже, чем просто его рисовать, потому что весь преподавательский состав в курсе, кто он такой, и, скорее всего, либо видел его вживую, либо общался с ним лично. По этой причине отсутствие ауры бросается в глаза ещё больше, и есть огромнейший риск, что тебя просто завалят, — и Юнги вздыхает тяжело-тяжело. — А у нас ещё и навыка нужного нет, практики меньше. Так что, думаю, то, что его пригласили сегодня, это даже больше плохо, чем хорошо. Пизда нашим оценкам. Чонгук на это только лишь губы поджимает, находясь в той самой крайней задумчивости, когда полученная информация валится скопом, а переварить и обдумать её ты не успеваешь. Но ощущает то самое чувство упорства, какое боятся все его близкие люди: этой историей Юнги не просто поднимает в нём желание нарисовать Ким Тэхёна так хорошо, как ни у кого не получалось до этого, но и то, что зовут войной с самим собой, ведь от многих он слышал, что как художник он крайне посредственен. Заходя в аудиторию, где ему предстоит защищать свой доклад уже через десять минут, Чонгук думает совсем не об истории, а о том человеке, с которым столкнулся перед входом в здание корпуса. О человеке, в чьих тёмных глазах застыла старая, опостылевшая печаль того, кто, как ему показалось, просто устал что-то терпеть, несмотря на весь свой потрясающий образ и великолепную гармонию внешне.
