epatage

      Жизнь приучает нас к тому, чтобы сталкиваться с огромнейшим рядом не менее огромнейших сложностей — и не всякий человек, если честно, способен справляться с давлением, которое ему уготовано жестокой судьбой. Однако сила духа (или же слабоумие? смотря, с какой стороны посмотреть) проявляется в том, чтобы ни за что не сдаваться и верить в тысячи выходов, которые пока просто скрыты от глаз и восприятия. Тэхён до двадцати двух лет, состоявший в отношениях с мужчиной на семь лет старше себя уже достаточно долгое время, был из тех самых ребят — несгибаемых и раздражающе неунывающих. В свои двадцать четыре, оглядываясь, он понимает, что до тех двадцати двух был глупым наивным ребёнком, но является достаточно мудрым, чтобы не осуждать себя за ошибки двухлетней давности, пусть уже столько времени оправиться от них всё же не может.       Специфика нынешней системы заключается в миллионах моментов: здесь менталитет, здесь то, о чём говорят «принято», и то, что от этого «принято» весьма отличается и, следственно, как правило, воспринимается обществом в штыки. Не потому, что это действительно плохо, а потому что совсем непривычно: наносить яркую косметику на лицо можно только если ты айдол, который выступает на сцене; любить человека своего пола и вовсе запрещено — а если ты сочетаешь в себе две вещи сразу, то ты либо больной, либо больной извращенец.       Тэхён никогда не был больным, но всегда любил эксперименты. Яркие картинки чужих лиц, умение маскировать то, что зовут недостатками кожи, счастливое сияние глаз, когда люди смотрят на себя в зеркало — всё это его привлекало до дрожи. Эксперименты над собой он проводил всегда достаточно часто: не потому, что он гей, не потому, что он стремился к какому-то статусу, и да, не потому, что он хотел доказать себе и окружающим что-то — нет, ему просто нравилось, но что всегда коробило, так факт того, что его нравилось, никому не мешающее, почему-то действительно мешало всем окружающим. Мешало Джовону, который, цыкая, рявкал: «Смой этот кошмар», мешало людям на улицах, которые продолжали коситься, мешало его одногруппникам, которые держались от него в стороне, хотя он никогда никому ничего плохого не делал, мешало преподавателям, которые спотыкались на лекциях, стоило только лишь запнуться о его образ взглядом.       Тэхён действительно никогда в жизни не хотел кому-либо мешать и доставлять дискомфорт, но делал это просто лишь тем, что не стеснялся экспериментировать с собственным телом. Почему — не понимал ни в девятнадцать, ни в двадцать, ни в двадцать два, и даже сейчас не может взять в толк, почему, хотя ему уже двадцать четыре. Косметика, она должна украшать тех, кто хочет быть ею украшенным, она не должна зависеть только от гендера. Хочется? Пусть. Так он думал со своих девятнадцати, всё-таки зажимая себя десятками рамок, которые не позволяли ему чувствовать себя полноценным: Джовон постоянно одёргивал, говоря, что его даже друзьям нельзя показать, люди шушукались, но он правда искренне не видел в этом проблемы.       До третьего курса. В свои двадцать два Тэхён... всё ещё был ребёнком, тем самым, который отца родного в глаза не видел ни разу, был жертвой абьюза со стороны отчима и категоричной мамы, которые, может быть, хотели, как лучше, а вышло, увы, как всегда. Он не знал родительской любви как таковой: что мама, что отчим, который жил с ними с его примерно шестнадцати, много работали, мало проводили с ним время — и он не мог их винить, потому что первый вообще ему родным никогда не был, а вторая делала всё для того, чтоб её сын был достойным человеком. А разбилось о классику — читать: каминг-аут, и он оказался без семьи, без поддержки, но с тем, ради кого, собственно, всё потерял.       Наверное, в этом его ошибка есть тоже: Джовон не должен был заменять ему и мать, и отца, и любовника, но он старался, правда старался, невзирая на запреты и крики. Любил, да. Сильно любил — и Джовон его тоже любил. Так, по-своему — это сейчас он понимает, что по-абьюзивному, но тогда, в девятнадцать, всё это казалось ему достаточно правильным. Младше — глупее. Студент — значит, без денег. Он от него зависел от и до, целиком, без возможности вырваться, во всех смыслах этого слова. Друзья его бойфренда были его друзьями, квартира Джовона — его квартирой, а интересы Джовона — его интересами. Только сейчас, в двадцать четыре, Тэхён понимает, что три года вовсе не жил.       Но это был тот самый урок, который оказался для него довольно жестоким.       Самовыражение Тэхёна в косметике, его к ней страшная тяга, всегда вешала на него ярлык «пидорас». Не «гей», не «лгбт-персона», а именно так: пидорас. Педик, заднеприводный и прочее, прочее, прочее, а факт того, что Джовон каждый раз злился на это и говорил: «Нахуй ты делаешь хуже?!», наверное, не помогал. И, да, не помог — обучаясь на факультете менеджмента, Тэхён действительно завалил тот предмет, который им не додали в программе первого курса и потому впихнули на третий: история Кореи, как она есть. Он учил (правда!), он всё назубок вызубрил, не пропустил ни одной лекции, ни одной отработки, но попал на пересдачу с комиссией, чувствуя, что впадает в отчаяние — его вопросы не были теми вопросами, которые попадались его одногруппникам, его ответы были неподходящими, несмотря на то, что они были слово в слово из лекции.       И тогда его вызвал декан, а Тэхён осознал, почему. Это были минуты его унижения, где старый хрыч разводил его на отсос, а он в свои двадцать два всё ещё был ребёнком, не по любви не способным, да и как вообще на такое подпишешься, когда ты в отношениях с тем, кто дал тебе... всё? Джовон был ревнив. Слишком ревнив: иногда доходило до громких слов или драк, вопля: «Вон пошёл», а идти-то и некуда, а у студента предел заработка был только на летний период. И стоя в кабинете декана, глядя на чужую ширинку, он вдруг... разрыдался, потому что с точки зрения морали он не был готов взять в рот за зачёт. Но если не взял бы, то из универа бы вылетел, того самого, за который платил его парень.       А декан сказал ему:       — Он не узнает, — и Тэхён... всё равно отказался. И услышал просьбу о том, чтоб забирал тогда документы из вуза. Это было, наверное, страшное — он, домой идя, не знал, как будет смотреть Джовону в глаза, объясняя всё то унижение, которое ему пришлось пережить, его трясло всего, целиком, а во рту горечь стояла ужасная.       А потом он пришёл домой в свои двадцать два. А Джовон был пьян в тот момент, когда Тэхён начал подробно рассказывать то, что случилось. И то, как ему сказали сосать, и то, как велели отчислиться — и в голове его парня что-то закоротило, и...       Есть несколько видов предательств. Все они бьют одинаково больно, но распространяются на несколько возможных развилок: тебя предают, плюнув в душу и наплевав на то, что ты живой человек — так предали Тэхёна родители. Тебя предают, морально дав по лицу и заставляя прочувствовать вкус унижения — так предал Тэхёна тот, кто стоял во главе его факультета. А можно унизить всеми тремя факторами за один только раз, добавив к этому ещё очернение тела — так его унизил тот, кого Тэхён любил без какой-либо тени, по-детски и чисто, долгие годы. Предал, насилуя, когда тот кричал: «Пожалуйста, хватит»; когда он умолял его перестать, плакал, что ему больно ужасно и что он не хочет и не выдерживает. Джовон в свои двадцать девять не только его поломал, предав доверие, потому что не понял, но ещё и добил тем, что воспользовался, будто какой-то игрушкой бесчувственной. Лишь потому, что захотел сделать больно. Из-за того, что, по его словам, Тэхён не оправдал его ожиданий, как не оправдал ожиданий своей родной матери.       А когда кончил ему в разорванный сфинктер, бросил короткое:       — Это всё из-за тебя и твоего внешнего вида, — и бросил промачивать слюнями подушку.       В тот вечер в Тэхёне что-то сломалось. Настолько, блять, намертво, что у него в двадцать четыре член не встаёт, а прикоснуться к нему невозможно — каждый контакт его обжигает, проворачивая в голове ряд событий-картинок, которые бы он хотел стереть из своей памяти нахуй и ни словом, ни делом не позволять себе неожиданно вспомнить.       Единственным, кто его поддержал в тот период, когда он ушёл от Джовона без понимания, что делать дальше, был Чон Хосок, парень из параллельной группы. Ни вопросов не задал, когда ему обозначили, что этого делать лучше не стоит, и пожить к себе ненадолго пустил, пока работу какую-то не найдёт. Хосок уже был на слуху у многих людей из сферы искусства, а потому предложил Тэхёну попробовать себя как натурщика: авось да сработает, внешность красивая и рисовать интересно. И реально сработало: люди им восхищались, молились на его светлый образ, его разрывало от предложений, даже модельные агентства к себе приглашали, но страх — животный, давящий — всё ещё здесь, с ним, даже в двадцать четыре.       На Тэхёна в Инстаграме подписаны тысячи. У него есть те хейтеры, которые пишут ему десятки гневных полотен, у него есть те люди, которые его только используют для продвижения, но никто — слышите? — никто больше не может его уже зацепить и сломать, потому что нельзя зацепить и сломать то, что уже переломано и разбито на крошево.       Никто не знает, что его не приняла родная семья.       Никто не знает, что его сексуально склоняли.       Никто не знает причины, по которой он бросил вуз.       Никто не знает, что весь его мир, сосредоточенный на одном человеке, рухнул в пропасть в тот день, когда тот его изнасиловал в пьяном угаре, не извинился, а выкинул прочь, повесив на него ярлыки «Сам виноват», «Спровоцировал» и «Феминная шлюха».       Но в двадцать четыре, уже отслужив, Ким Тэхён снова врывается в ту колею, из которой на два года фактически выпал, и снова стреляет. Он себе хорошо цену знает, в курсе, какой фурор производит в сознаниях лицемерных людей, которые сначала оды поют, а потом поливают дерьмом и называют эскортником. Кофейная кожа без какого-либо изъяна, шелка жемчужных тонов, гладко бритые ноги и невозможность комфорта, поскольку все вешают на тебя ярлыки «Не мужчина» и «Феминная шлюха».       Это весь Ким Тэхён. Он любит себя, но он же самый отчаянный свой ненавистник. Он уверен в себе, но вместе с тем разрушительно робок. Он знает, что красив до безумия — ему всё ещё пророчат карьеру модели и парижские подиумы, — но иногда, глядя в зеркало, откровенно пугается своему же уродству. Он весь абсолютно нескладный, неправильный, пытающийся выражать себя через то, что кажется минимально деструктивным или же тем, что зовут неправильным в корне, но при этом всём каждый день подвергается миллионам нападок.       Ведь как бы высоко он ни взлетел здесь, в этом мире, ярлык «Феминная шлюха» всё ещё тяготит шею и натирает верёвкой. Он знает, что мужественнее десятков, сотен из них. Он, блять, через такие войны с самим собой проходит каждый грёбанный день, что большинству этих придурков даже не снилось. Просто сейчас, здесь, ему по долгу работы нужно олицетворять собой то, что они все позже называют искусством.       У него есть проблемы, с которыми пока нет сил бороться, а все люди — лицемерные сволочи. Это то, что он осознаёт в свои двадцать четыре. Прогнившие, использующие его тело так, как им кажется правильным, но неизменно проваливающиеся, потому что он потрясающ, чёрт побери (и разрушителен — тоже, но только лишь для себя самого). Они все рисуют его, восхищаются им, а потом громко фыркают, пользуя и вырывая из зоны комфорта. Пытаются принуждать, угрожают и сплетничают, но он теперь не тот мальчик, которым был в свои двадцать два, и как дать отпор знает.       Все люди мрази, думающие только о собственной выгоде, но не о чувствах других.       Но не Чонгук.       Почему не Чонгук?       Ответа на этот вопрос всё ещё нет и, если честно, больше всего сейчас Тэхён боится его вдруг получить.

***

      Он не знает, когда с кем-то готовил последний раз — просто так, без давящего чувства внутри. Просто какие-то блинчики, просто на кухне, просто смеясь и перешучиваясь, просто выспавшись до упора и хорошо отдохнув.       Чонгук, смешно нос наморщив, бесстыдно пачкает ему скулу мукой, а Тэхён, воскликнув своё: «Ах, так!», полез с ним в шутливую драку и они едва-едва не пропустили побег кофе из турки. Почему-то в этот момент, когда они просто боролись, Тэхёну вдруг показалось, что поцеловаться вот так, липко из-за клубничного джема и рассыпчато из-за муки, может быть очень уместным — и он внутренне от этой мысли сжимается, не позволяя себе каких-либо вольностей в отношении дальнейших анализов в этом ключе.       Он не знает, когда с кем-то последний раз так громко смеялся. Без чувства отягощения там, в душе, без комка дискомфорта просто позволял себе быть естественным без макияжа, таким, какой есть. Он даже зубы не успел ещё почистить — Чонгук сразу его потащил в кухонную зону со словами: «Потом, я хочу сварить тебе кофе! И тогда ты больше никакой пить не сможешь!». Он сделал это, зацепившись пальцами за чужое запястье.       Тэхёну бы вздрогнуть, но он покорно идёт.       Вспомнить бы, что он не терпит касаний. Но он не сделал и этого.       — Ты хочешь, чтобы я тебе их завернул или?.. — поцеловаться было бы чертовски уместно, почему, Ким не знает и сам, но Чонгук очень смешно смотрит на него исподлобья с виноватой улыбкой и изображает пальцами процесс скатывания блинчика в трубочку.       — Я хочу зубы почистить, — морщит нос Тэхён в свою очередь. Ворчливо, но беззлобно, а Чон вдруг, склонив к плечу голову, говорит ему прямо и честно:       — Ты такой дед. Потрясающе.       — Что? — ахает, чтобы хлопнуть его по плечу. — Ты обалдел?! Я в самом соку!       — Дед — это состояние души, — смеётся Чонгук. — Ты ded inside, понял?       — Я, скорее, dead inside, — закатив глаза, сообщает Тэхён и осекается, заметив, как чужой взгляд становится чертовски серьёзным, когда он говорит эти слова, и всё же сжимается внутренне. Потому что меньше всего ему бы хотелось, чтобы Чонгук действительно вдруг начал из-за него загоняться, думать о том, что говорит и прочее-прочее-прочее.       Тэхёну было бы за радость узнавать Чонгука таким, каков тот есть на самом деле. Со всеми нюансами, плюсами, минусами, загонами или особенностями — и когда он вдруг осознаёт это чётко и просто, становится... легко неожиданно. Да, он бы действительно почему-то хотел бы узнать Чонгука вот таким, как сейчас: всклокоченным после сна, в простых домашних трениках, перепачканной мукой футболке и коротким неряшливым хвостиком, чтобы волосы во время готовки не лезли в глаза.       — Тогда пора делать тебя живым, верно, а, хён? — интересуется тот с озорной улыбкой, легко переплетая их пальцы, а потом делает страшное, потому что подносит руку Тэхёна к губам и нежно целует костяшки. Так просто. Без разрешения, но мягко вторгаясь в чужое пространство с целью поселиться здесь, кажется, на долгие годы, если уж не навечно.       Хочет ли Тэхён, чтобы второе? Он не знает — у него вот-вот почему-то остановится сердце, потому что он сам не подозревал, как силён его тактильный, чёрт возьми, голод. Или же дело в Чонгуке? Только в Чонгуке и в его подходе и искренности? Не такой уж и сложный ты, Ким Тэхён?       — А ты мне поможешь? — хрипло и сдавленно интересуется он, чувствуя, как обжигает поцелуем костяшки. Тот лёгкий, едва различимый, но жжётся таким непонятным светлейшим чувством, порывом и искренностью, что в груди становится тесно и бьётся гулко, тяжело, с перебоями.       От Чонгука с перебоями бьётся.       — Я же сказал тебе, — мягко улыбается Чон, снова касаясь губами чужой мягкой кожи. — Я буду рядом с тобой. Мы будем уважать друг друга, делиться мыслями, чувствами, мудростью. Не будем осуждать, но будем поддерживать. Что думаешь на этот счёт, хён?       И Тэхён отвечает: одними губами, потому что голос его тогда однозначно предаст, и беззвучно, а Чонгук недоуменно моргает, не совсем понимая то, что предстало глазам. И тогда приходится над собой усилие сделать — из тех, что результатом из-за эмоций почти что неслышным, свистящим, едва различимым, но искренним, правда. До безумия искренним:       — Я думаю, что ты потрясающий.

«Возможно ли стать зависимым от человека за какие-то дни?»

«Мне необходима поддержка, но достоин ли я того, чтобы он мне её оказал? Смогу ли хоть когда-нибудь стать близким ему?»

      Чонгук такой тёплый, когда широко улыбается на эти слова и, скулами едва видно краснея, кивает. Он как то самое солнышко, которое не обжигает, а греет, как горячий какао вьюжным вечером холодной зимы, как нагретый плед в мерзлоту.       Как что-то неясное, сильное, что пустоту в груди заполняет. И когда Чон мягко подаётся вперёд, небыстро, но будто давая Тэхёну шанс ускользнуть и отказаться, всё, о чём его хён может думать, так это о:       — Зубы. Я их не почистил.       — Это всё, что тебя смущает сейчас? — уточняет серьёзно Чонгук. Пауза — и, да, Тэхён робко кивает. — Тогда я тебе честно отвечу, что мне плевать, когда ты их последний раз чистил, потому что сейчас это не главное, ладно?       Поцелуй, неглубокий и нежный, прямо на кухне, когда вы вдвоём готовите с утра блинчики с джемом и дурачитесь, играя с мукой, казался Тэхёну уместным, но он и подумать не мог, что он может быть настолько приятным. Ровно такой, что в нём можно случайно вдруг раствориться.       Раствориться в Чонгуке, нутром ощущая, что в нём, Ким Тэхёне, с ярлыком «Феминная шлюха» внезапно вдруг кто-то хочет столь же искренне раствориться в ответ.