уми(рай).

их отношения ненормальные. никогда ими не являлись, помнится слишком отчетливо, стоило малахитовым глазам приметить маленького несмышленого ребятенка — девочка, юная, замызганная от копошения в земле да совсем-совсем наивная, пока с тем самым блеском в глазенках, стоило огласить шень цзю решения взять именно ее. и какой же болью отпечатаются на девочке ужасы жизни: тоска и злость, слезы ручьями и окончательно переломным станет ненависть. учитель кивает на неназванную, прямо уставившись на лю цингэ: <<движение лишнее -- и слетишь с пика>>. более не сказала ничего, цепляясь вниманием своим вновь за ло бинхэ с извечно застывшим-каменным выражением, она только помахивает неспешно веером. оценивать цзю умела, и, честно сказать, она готова поставить все по самым низким баллам. причины ясны только самой, да не отличались изысками — эта девчонка не нравится, ни ее столь светлый и мягкий смех, ни то, что малым намеком возле шаталось: невозможная сила, нечеловеческая. это отталкивало, давало множество посеянных семян сомнения, зависти и, появившиеся несколько лет ранее, оттенки ужаса, что скрывались за взмахами легкими и многочисленными унизительными занятиями, насмешками все колкими. сломается ли девчонка, останется при своем: не волновало нисколько. главное своя безопасность. но насколько же смешным становилась мысль, что сама шень цзю побаивалась своего же ученика. отношения полностью поломанные с самого начала, тонкими руками шень цзю. жалела ли она? нисколько. не жалела даже поменявшись местами: униженная, практически полностью сломленная и пока все зеленые-зеленые цвета весны не сменились на нечто скомканное, темное и грязное. шень цзю даже в таком положении, скованная на камнях цепями, с честью втоптанной в землю от множества громогласных обвинений, оставалась с неизменным стеклом в глазах. но и то являлось делом времени. — вы знали, шицзунь, в таком положении вы — сама идеальность, — честность с таким демоническим голосом выхватывает из оков, то ли комплимент оставлен пленному за усмешкой. комплимент положению таковому: как на привязи, пока по стенам все ровно стекают, капают с тикотом, как отсчет до кончины. — остались бы так на вечность. вам очень пошло. голос столь ненавистного ученика отвлекает, но не более — она не станет вестись на <лестные> слова, не станет отвечать голосом осипшим и усталым, а зелена глаз утаивается дальше под веками тяжелыми. — шицзунь, ответьте, неужели я не имею чести от вас и слова услышать? простого внимания, взгляда? — шаги тихи, но вполне слышны. та веселая девчонка уже не является ей, в голосе сквозная ненависть и железо пляшет, она не спрашивает, а приказывает и тянет за волосы сильнее, присаживаясь возле. на все то, вновь цикличностью становясь в тысячный из миллионного, на что умалчивает и она, и на что язвительно толкает сама бинхэ, никакого ответа никто не услышит, он понятен всем, даже в тишине сего места: нет. звонкое нет. на что с жалостью немного позже скажет ученик: <<как же жаль. вас>>. после вновь оставляя учителя в одиночестве своем исключительном, мучительном и бесконечном, ровно до момента так желаемой всеми казни. с казнью и закончится все, для всех, а главное — для них. сколько пролетело часов, а может вовсе дни сменялись своими светилами, узнать невозможно. а на колени давят камни и морозность, на руках все стягиваются браслетами цепи, а само тело сковано, что не движения лишнего не сделать, что и не вспоминалось о духовных силах. все непозволительная роскошь. а казнь вот-вот почти прозвенела колоколами и толпами, словно животными ставшие: им только плоти и свежего алого, что кровью стекать станет на землю. если повезет, то на месте том появятся цветы, коли нет — и травинки не сможет. но ничего не произошло. а потом вновь. вновь и вновь. вместо того свет слепительный проникает, с ним возникает все тот же человек — ло бинхэ стояла со станом ровным. оно ли? нет. девчонка снимает оковы, столь внезапно, что шень цзю удивилась, честно, за столько времени впившись не читаемым в так называемого спасителя. демон усмехается, своими руками захотев взять совсем худые руки наставницы, но только бьет наотмашь. точно же, а как иначе. чему дивилась, если знала, что от демонического дитя нет ни милости, не капли сожаления. ло бинхэ движением мягким руки по волосам провела, ломанным и пыльным, в противовес всем сказанным ранее словам, всем оставленным синякам. с ничего тянется к желанной похвале, теплоте и хоть какого-то слова — даже колкого — от учителя. ненависть не сменяется нежностью, не заменяет, словом простым, дополняет неправильно и неестественно. помнилось, эта девчонка со всеми наказаниями, спиной в плетках, смогла все равно в стеклянных глазах заклинательницы отыскать нечто свое, надуманно-наивные ноты привязанности учителя к совсем неотесанному ученику. возвышенное понятие для нее, как и для шень цзю, да слишком невозможное — любовь. но разве та была возможна с самым маленьким шансом? нет. вся привязанность, взятая с ничего, относилась исключительно только к демону, делая из мучителя единственного спасителя. это не звалось любовью, не становилось даже на несколько шагов ближе к оной, а являлось только ужасной болезнью. причина? они сами. помнилось, они спали вместе. как все внезапно переменилось — никто не знал, да понимать не хотелось. для девчонки это несомненное счастье, в простынях метаться мечтательно, для шень цзю — а что? мысль, что ненавистный человек, этим наивным цветочком шастая девочка, стала кем-то другим, претила все сильнее. претила, даже пока шальные ручонки обхватывали мягкие бока и лезли во все места: по позвонку, считая неспешно, цеплялись за соски и оттягивали сильнее, пока глазами темными выискивала все стоны и желание ответное. больше схожее на развлечение, таковым и являясь, все металось от ненависти до похоти. шень цзю первая склонилась к девчонке, оставляя на шее мягкость от губ: то, что сигналом мигало, становясь в мгновение ока ключом от клетки мелкого да нисколько ненасытного звереныша. девчонка скалится совсем, вновь на малое удивление учителя, более за тканью не скрывавшиеся, и, навалившись, руками в плечи, утягивает ценность свою на кровать. носом утыкается в ключицы, хватая клыками маленькими кожу там и тянет-тянет, пока не останется на теле неестественного оттенка цветок-метка, все ниже оставляя те. заклинательница руки вместе свела за головой бинхэ, тяжело дыша и фалангами волосы темные, точно смоляные, волнами скатившиеся по плечам, щек касавшиеся, расчесывала, сжимала в невозможности стерпеть желанного. она и не станет. самостоятельно сплетает тела, руки, ноги, запечатлевая стоны в поцелуях. ноги так некстати, невольно развелись. низ живота тяжелеет, а бинхэ несколько выпрямляется в спине, оглаживая линию талии, всего-то отвлекается на жалкие мгновения, склонившись ближе, да с мечтательностью и нежностью так уставившись на запыхавшегося учителя, что неизменно мнется все в сильных ручонках и хватает девчонку, то ли намекая, то ли недовольство таковое — зачем же остановились? — вам же нравится, да, шицзунь? — голос казалось сел давным-давно, хрипота привлекательная смешана с шепотом на ухо. вместо ответа женщина провела от начала паха, размазывая смазку по животу и все выше. казалось перехватывая всю инициативу, ровно до момента тихого, аналогично хриплого, смеха бинхэ: она не даст этого сделать. кое-как, но вместе свела запястья шень цзю, с малым самодовольством отмечая успехи свои, да левая рука останавливается возле лона. немного, совсем немного — нахально дразнится, возле только размазывая теплое и вязкое скопления естества, на половые губы надавливая — и легким толчком, пальцами проникает в отверстие под аккомпанемент вскриков и стонов, тяжело слетевших с засохших губ. узкое, заполненное фалангами бинхэ и горячностью, почти сравнимое с полным жаром. учитель в такие моменты совсем не похожа: вся маска, связанная исключительно из холодности, надменности в словах, движениях и глазах оттенка малахитового, достоинства во всем без исключения — идеальность, смешно, но сломалась от желания сплести тела. только то все-таки маска, а она далеко не железная, сама цзю не отличалась исключительной красивостью, ранить ее было возможно и достаточно легко, главное знать как и куда, но для демона это все заключалось в самых ценных кристаллах, той неправильной идеальностью и исключительностью. и она на пике. блаженства и страсти. это помнилось, как вчерашним днем. все закончилось с резкостью, навалившейся ненавистью, брезгливостью и только желанием мести — залить все алым, пока учитель с хрипом не извинится, не сломается окончательно. любовь заканчивается, была ли она? нет, вся та болезненность и наивность детская в глазенках в конечном счете вылилась в нечто иное, не привязанность. но пока движение рук ло бинхэ отдают тем прошлым с малыми намеками на нежность, уже невозможным, и все равно завлекают шень цзю в свои оковы, заставляют невольно жаться. воистину, роли сменились. кто казалось спасения в деспоте искал, а кто только злостью сочился. — все ли? — девчонка с осторожностью поднимает голову учителя, теплится что-то мягкое, отголоском в неспешно произнесенных словах, в темноте глаз — съест без остатка. словно все оно спасение. а дальше хруст. болезненность давая, внезапный, шоком и отчаянным непониманием став в немом крике: ни голоса, ни слез. хрустит так звонко, пока в комнате лишь они, запястье учительское — писать никак, да ныне невозможным уже сжимать излюбленные, расписные шелковистым или вовсе однотонные, какие имеются, это не столь важно, веера. — вам больно? — голос не изменился, тишина с нежностью вместе, словно действительно побеспокоилась о сломанном запястье, что с великим счастьем запечатленным оскалом сама и учинила. молчание. такая жалость. девчонка думает, расхаживает возле, дает немного времени опомниться, а дальше только пинком все свежительное выбивает из легких, по костям: не ломаются, но казалось болезненным, вместе с тяжелым дыханием после, в положении таковом с крючковатой спиной и силами окончательно ушедшими. — вам плохо? — слышимо отчетливее. конечно. ответ и так понятен. <<а если так?>> — усмехается, перехватывая оставшееся целое запястье, но ничего не спешит делать — девчонка все пытается отыскать в учителе хоть какие-то ответы, хоть немного, хватило бы и слова, возможно ли, бинхэ могла опомниться, вспомнить все давно забытое. только вместо сего ответом громогласным был клинок, синьмо, что с взмахом появляется возле, втыкаясь со звоном по камням в ногу, по костям, практически пополам разламывая их. по клинку стекают поспешные кровавые ручьи. вот и голос учителя заветный срывается на крики, слезы, вот и окончательно затаившейся в глазах ужас вновь оживился, принялся с новыми силами тело сковывать. но слова так и остались невысказанными, повисшими напряжением. — ну ответь же! — у бинхэ не слезы, нет ничего, что в состоянии описать ее: она кричит все, повышает голос и бьет, словно поможет, а иного решения нет. с ними нет. уже невозможно поменять. волосы учителя разметались по камню, она не двигается и почти не может дышать, кровь все стекает по железу, в воду, смесью непонятного оттенка делаясь — демона отталкивает и тошнит от человека возле своих ног, думается, какими, чем она привлекала столько лет: тело в увечьях от лап демонических — и ее, и мелких сошек, заносчивость вечная и помыслы только сопоставимые с крысиными. ножом в спину. бинхэ знавала более привлекательных, более замечательных, теплых, прелестных дев, так почему снова ночами долгими вспоминалась только она. смех девчонки отражается от стен: это нисколько не смешно, жалко, жалко и снова жалко. до невозможности противно. да смех столь звонок, но не так, как раньше, в детстве далеком и невозвратном. она упивается болью учителя, стоило цзю сильнее съежиться от новых сломанных костей — уже стопа ног, коленка, запястье оставшееся тоже не уцелело. клинок вновь рассекает все, под слезы соленые, уже осипший голос, нет сил ни на что. а дальше отлетают руки: безжизненными кусками мяса, по плечи. — законч, — и голова. осознание, отголосок этого <закончи мои мучения> в сознание бьет. такое молитвенно-желанное, голос все неизменно приятен, даже со всеми пережитыми срывами и невыносимой болью. с казнью и закончится все, для всех, а главное — для них. бинхэ на колени становится, отчаянно хватая за плечи, пока алыми цветами и красками по одеяниям ханьфу появляются незамысловатые картинки, немыми криками ставшие. кажется, она хотела обнять тело окоченевшее, прижать за голову ближе — но голова валяется в нескольких чи от нее. а их отношения — ненормальные.