Through the crevice

Kiss me and take me away

With your lips as cold as clay

      Губы Рюноске — и вправду холодные, точно болотная вода. Да и сам он такой же: холодный, хрупкий, почти что невесомый.       — Ну же, Акутагава-кун, поцелуй меня, — шепчет Накахара, сжимая в руках это почти эфемерное тело. Понимает ведь, что это невозможно, но всё равно надеется, болезненно, безумно надеется, что какое-то чудо заставит того отреагировать, сдвинуться с места, открыть глаза и, быть может, в самом деле, приблизившись, оставить свой холодный поцелуй.       — Пожалуйста, не покидай меня, — в отчаянии вскрикивает Чуя. Смотрит на бездыханное бледное лицо, на рассечённое множеством кровавых ран тело — и не верит. Не верит, что всё могло закончиться именно так. Не то чувствует какой-то подвох, не то лишь в том себя убеждает.       Но… Кажется ли ему? Кажется ли, что Рюноске в его объятиях действительно едва заметно вздрагивает?.. Накахара уже почти убеждается в том, что всему виной лишь его бурное воображение, когда тот вдруг резко приходит в себя, взглянув на него, — вот только во взоре его уже не читается ничего человеческого; белки глаз вдруг чернеют, в то время как радужка их становится ярко-алой, а за спиной Рюноске раскрываются вдруг жёсткие чёрные крылья, будто бы окровавленные по краям. «Что за чертовщина?!» — только и успевает подумать Чуя.

I let myself fall backward

Into your dark embrace

      И падает, тут же падает в тёмные объятия возлюбленного, который уже даже человеком-то не выглядит. Теперь они меняются местами, и уже он позволяет Рюноске держать себя, что тот, даже искажаясь и превращаясь непонятно во что, всё же делает с какой-то даже пугающей аккуратностью и лёгкостью.       — Я всегда буду с тобой, — говорит голосом совершенно неестественным, будто далёким, точно поднимающимся откуда-то из глубин Преисподней. А Чуя и не знает, радоваться ему происходящему или бояться. Не знает, но, неосознанно даже для себя самого, лишь крепче прижимается к холодным рукам, обвившим его тело. Кровь, что всё ещё продолжает вытекать из ран Акутагавы, тут же пятнами остаётся и на одежде Накахары, но тому всё равно, совершенно всё равно, ведь сейчас совсем не до таких мелочей.       — Что ты такое? — непонимающе вопрошает Чуя, глядя в эти странные, пылающие красным огнём глаза.       — Я не принадлежу этому миру, — коротко и совершенно неясно отзывается Рюноске. Вопросов становится больше, чем ответов. Только сейчас до Накахары доходит вся суть ситуации: тот, кого он любил, оказывается, никогда не был даже ему подобным. Но… Разве такое вообще возможно?

I surrender to you

Nobody loves me like you do

      Так или иначе, Чуя отступает, безвольно отдаваясь ему, как бы говоря каждым своим движением: «Делай со мной всё, что тебе заблагорассудится». Отступает, ведь по-другому и не мог бы сделать.       Ведь только Акутагава Рюноске по-настоящему любит его. Только с ним Чуя может быть счастлив. Связь их душ — особенная, неповторимая, почти что сродни какому-то проклятию. Накахара прекрасно осознаёт, что без Акутагавы его жизнь превратится в не более чем унылое существование, каким она и была до его появления.       Вспоминает всё, что они пережили вместе. Романтики, конечно, было не так уж много: два парня, мафиози, оба с непростым нравом и не менее сложным прошлым, они просто не могли бы позволить себе все эти невинно-милые проявления чувств, которые так любят многие пары. Но… С того самого дня, как худой и хрупкий черновласый мальчик появился в Портовой Мафии благодаря покровительству Дазая, жизнь Накахары кардинально изменилась. В лучшую, можно сказать, сторону, ведь этот самый мальчик буквально стал её смыслом. Все вокруг восхищались способностями Рюноске и пророчили ему большое будущее в организации, но никто, впрочем, не замечал того, что стоит за этим, — его самого, от природы слабого, хрустально-изящного и за свою недолгую жизнь уже тысячу раз разбитого, уничтоженного, ведь Акутагава каждый раз вновь собирал свою душу воедино после всех ударов судьбы. Он никогда не был сильным и неубиваемым; он кашлял кровью, почти умирал, находился где-то между тем светом и этим, но все узнавали лишь о другой стороне его деяний — лишь о том, насколько смертоносна сила Расёмона и как беспощаден его обладатель. Неужели ещё тогда он уже был другим?.. Чуе как раз посчастливилось знать о Рюноске всё, но, как выяснилось, даже он и не подозревал о том, чем тот является на самом деле.

And I let myself fall backward

Into your arms of gloom

      И Накахара, как бы ни старался воспротивиться волей разума, всё равно вновь сдаётся. Тьма окутывает их обоих, как бы отдаляя внешний мир и тот дождливый, мрачный день, что остался в нём; нет теперь здесь ничего, кроме них. Из той же тьмы, кажется, будто и состоит сам Рюноске.       — Я не контролирую это, — предупреждает он. — Ты уверен, что хочешь последовать за мной?..       Конечно, едва ли даже эти слова объясняют хоть что-то: смысла происходящему это не прибавляет, лишь ещё больше всё усложняя. «Не контролирует? Что он имеет в виду?..» — задумывается Чуя. Ответа, однако, так и не находит.

Together we will fade into the void

Together we will fade into the void

      И вот он уже не может понять, что вокруг него: темнота или пустота. И то, и другое в принципе теряет своё первоначальное значение, когда дело доходит до описания этого места, ведь здесь они сливаются воедино, образовывая нечто среднее. Да и не столь важно это, потому что падать что в темноту, что в пустоту — в любом случае перспектива не самая лучшая и, к тому же, в данный момент неизбежная. Чуя, конечно, боится, но и выбора-то у него, в общем-то, нет: он может лишь продолжать это падение в никуда, хватаясь за Рюноске как за последнюю надежду. Понимает где-то на краю сознания, что как раз сам Акутагава и тянет его туда, в глубины тьмы, но признать это окончательно не способен. А темнота всё сгущается и сгущается; клубится подобно дыму, пока наконец не захватывает весь окружающий их мир, не оставляя ни единого проблеска света, ни единого шанса на спасение.

You have been waiting for me

In the end, you are all I need

      И, несмотря на кажущуюся безысходность, странное, неправильное ощущение счастья почему-то охватывает Накахару. Ведь ничего больше, по сути, и не нужно: он всё ещё в объятиях того, кого любит больше всех и вся. Они предначертаны друг другу самой Вселенной — это оба знали всегда. Если исчезать — то вместе. Падать в бездну неизвестности — вместе. И вместе же встретить, если понадобится, свой печальный исход.       Возможно, так даже лучше. Да, определённо лучше. Чуе намного легче сейчас, чем было пару минут назад, когда истекающий кровью Рюноске медленно переставал дышать в его руках. Как знать, может, это ещё не конец? Накахара ведь понятия не имеет, куда именно влечёт его эта непреодолимая сила. Может, там, за гранью этой тьмы, и есть что-то светлое — для них, по крайней мере?.. Чуя уже не беспокоится ни о проваленном задании, ни обо всём, что оставил там, во внешнем мире, уже становящемся таким далёким, почти несуществующим. Ведь Акутагава Рюноске — всё, что необходимо ему; единственный, кто хоть что-то для него значит. Может, жизнь просто даёт ему ещё одну возможность исправить всё? Так или иначе, отпускать Акутагаву на сей раз он не собирается, чего бы ему это ни стоило.

So I let myself fall backward

Into the Challenger Deep

      Где они? Что это за место? Чуя не понимает. Точно самое дно Марианской впадины, самые бесконечные глубины. Вот только даже сейчас их падение не прекращается. Или, быть может, это даже скорее полёт? Только сейчас Накахара осознаёт, что в воздухе их удерживают лишь крылья Акутагавы. Интересно, если бы не они, то что бы случилось? Чуя даже предполагать не хочет. Только сейчас замечает, к тому же, каких усилий Рюноске стоит каждый их взмах — тот прикрывает глаза и сжимается всем телом; раны, которые, кажется, даже начали уже затягиваться — вот это регенерация! — сейчас вновь открываются, опять обагряя уже и без того не совсем белоснежную рубашку Акутагавы кровью… Лишь спустя ещё некоторое время до Чуи вдруг доходит, что Рюноске, на самом-то деле, пытается сопротивляться тому, что удерживает их в этой темноте, — ему даже удаётся вернуться на некоторое расстояние, но их тут же отбрасывает обратно.       — Ч-что ты делаешь? — спрашивает Накахара.       — Пытаюсь спасти хотя бы тебя, — хладнокровно отзывается Акутагава. — Обычный человек не сможет выжить в Аду.       Душа Чуи вновь переполняется беспокойством: совсем не за себя, нет. Но что же будет с Рюноске?.. Если это нечто так сопротивляется любым попыткам выбраться, то страшно подумать, до чего всё это может дойти, если тот их не прекратит. А прекращать Акутагава явно не собирается.       — Нет!.. — кричит куда-то вдаль, будто надеясь — или даже по-настоящему надеясь? — что его услышат. — Он — человек! Людям не место там! Отпусти хотя бы его, ты, чёртова бездушная тварь!       «Бездушная тварь», кто бы ни скрывался за сим обращением, впрочем, не отвечает, лишь с новой силой затягивая их в глубины этой бездны.

Tonight the night seems darker

The moon and stars enshrouded by clouds

      «А может, всё это — лишь самая обычная ночь?» — Столь нелепая идея вдруг посещает Чую. Да, темнота вокруг и вправду похожа на ночную — будто бы облака заслонили луну и звёзды, вот только вряд ли всё на самом деле так просто. А вот во взоре Рюноске действительно, скорее, кроется ночь, а не пустота: даже став пугающе тёмными, его глаза всё ещё отражают бесконечное множество эмоций, которые точно звёзды проглядываются сквозь кромешную черноту.       — Я не позволю вам забрать его, черти! — восклицает он, ещё сильнее сжимая Накахару в своих объятиях. Ещё раз решительно взмахивает крыльями — и снова падает обратно, не успев даже продвинуться вперёд; тяжело вздохнув, в очередной раз, практически согнувшись пополам, откашливается кровью. Даже в этом инфернальном виде его тело, судя по всему, остаётся таким же болезненно-хрупким, даже если он уже, можно сказать, по привычке пытается казаться сильным.       — Не надо… — отчаянно просит сам Чуя. — Подумай о себе хоть раз в жизни, идиот!       Да, несомненно, тот ещё идиот. Подставляется сейчас так же по-идиотски, как и в недавнем сражении, где закрыл своим телом Чую от удара способности их противника. Правильно говорят, что любые чувства — слабость. Всего этого сейчас и не происходило бы, если бы Накахара был Акутагаве безразличен.

I let myself fall backward

Upon the wings of a blackbird

      …А тьма уже с новой скоростью поглощает их, как бы наслаждаясь их бессилием, упиваясь их беспомощностью и страданиями. Тьма будто окутывает своими чёрными крыльями — совсем не такими, как у Рюноске, а бесконечно огромными, непреодолимыми. Кажется, вокруг становится ещё чернее, хотя чернее уже быть не может.       Акутагава с этой тьмой почти сливается — его аура ведь практически настолько же мрачная, демоническая. Чуе, ясное дело, тут некомфортно — даже более чем некомфортно, но близость Рюноске всё-таки придаёт сил. Рюноске — пусть и тьма, но своя, такая родная, что явственно отличается от окружающей их тьмы — злобной, чуждой, леденящей.       И на его чёрных же крыльях Накахаре совсем не страшно падать в неизвестность, ведь Акутагава раскрыл их именно для него.

Together we will fly into the void

Together we will fly into the void

      Чуя уже не понимает, летят они или падают: эти понятия смешиваются в нечто единое. Будто какой-то поток ветра несёт их вперёд, а любое движение назад требует от Акутагавы всё больше усилий. Он дышит часто-часто, и, прижавшись к нему, Накахара слышит, как безумно быстро бьётся его сердце.       — Прекрати, — практически требует Чуя, — ты ведь не выдержишь больше.       — Нет, — твёрдо возражает Акутагава, продолжая буквально лететь против течения. Будто сражается с невидимым врагом, которому ни в коем случае не может проиграть.

Take me with you through the crevice

I'll be your Persephone

      — Если уж на то пошло, — заявляет Накахара, — то я предпочёл бы оказаться в Аду, но с тобой! Я не хочу, чтобы всё закончилось так! Я не прощу себе, если ты… — даже вслух этого произнести не решается.       Почему-то совершенно некстати вспоминает один известный древнегреческий миф, который, кажется, отдалённо похож на происходящее сейчас. Миф о девушке, которую жестокий бог подземного мира выкрал и обязал стать своей женой. Их история, конечно, совсем другая: Акутагава, в отличие от Аида, не по собственному желанию увлекает его во тьму, да и на прекрасную Персефону Чуя едва ли похож, но что, если и эту легенду всё время перевирали? Может, и Аид утащил её в Тартар лишь потому, что сам не мог выбраться оттуда, а Персефона, как Накахара сейчас, тому и не противилась, потому что уже давно его любила?.. «Какие же глупые мысли», — ругает сам себя Чуя. Не об этом нужно думать в такой момент, не об этом! Да и сама эта история в оригинальном её прочтении, пожалуй, настолько же нелепа и несправедлива, как все прочие мифы — едва ли такую любовь вообще любовью-то называть можно. Хотя, в общем-то, их её версия кажется чуть более привлекательной. Во всяком случае, Накахара понимает, что от своего Аида едва ли отказался бы, даже если ради этого ему придётся в буквальном смысле пройти через Ад.

But you won't be needing a pomegranate

I'll stay with you regardlessly

      Припоминает также, что в общепринятой версии того мифа Аид весьма ловко обманул Персефону, обрекая её на то, чтобы та по полгода проводила в подземном мире: стоило всего-то заставить её съесть зёрна граната, этому самому миру принадлежавшие. Гранат — красивый фрукт, кстати, а сок его так похож на ту кровь, что багряными цветками покрыла уже почти всю одежду Рюноске. Но Чуе не нужен гранат, чтобы последовать за ним в Ад. Чуя Акутагаву никогда бы не оставил, и не нужна ему ни свобода, ни жизнь без него.

Isn't it beautiful, isn't it beautiful?

      Прекрасно, не правда ли? Да, даже тьма может быть невероятно прекрасной, но ещё более прекрасным выглядит Рюноске, когда последние силы покидают его; он вновь теряет сознание, закрывая глаза, но Чую так и не отпускает. Теперь они падают далеко вниз с бешеной скоростью, и Накахара даже испугаться не успевает, когда они с резким звуком падают на камни. Только тогда он возвращается в реальность, видя перед собой лишь бессознательного Акутагаву.       — Рю!.. Очнись! — снова кричит в отчаянии, и на сей раз, кажется, работает, потому что Рюноске действительно открывает глаза, и лицо его принимает обеспокоенное выражение.       — Ты не должен тут находиться, — говорит. — Людям не место в Аду, как я и сказал.       — Н-но ты же здесь! Я всё равно не бросил бы тебя, — возражает Чуя.       — Но я-то не человек, — отвечает тот. — Притворялся, но никогда им не был. Я демон, а для демонов Ад — всё равно что дом. Вот только я совершил непростительную ошибку, позволив тебе последовать за мной.       Демон. Наверное, сам факт того, что Акутагава таковым является, должен ужасать, но Накахара не ощущает ни капли страха. Спрашивает только:       — И что теперь будет?       — Я попытаюсь найти способ отправить тебя в мир людей, — произносит в ответ Рюноске. — И… На этом нам придётся расстаться. Моё тело сейчас в ужасном состоянии, и на восстановление сил могут уйти сотни лет, прежде чем я вновь смогу принять облик тебе подобного. Это, конечно, слишком долго, чтобы ты мог меня дождаться.       Чуя лишь вздыхает и какое-то время сидит неподвижно, уставившись в одну точку. Обдумывает. Отрицает. Злится. Грустит. Испытывает, кажется, весь спектр негативных эмоций, прежде чем спросить — холодно, почти обыденно:       — И почему ты всё это время скрывал от меня, кем являешься на самом деле?..       — А ты бы принял меня таким? — усмехается Акутагава. — Да и к тому же, у демонов, теоретически, чувств вообще не должно быть. Моя любовь к тебе — чёртова ошибка природы, но я ничего не мог с этим поделать.       — Мне-то какая разница?! — не понимает. И не поймёт, пожалуй, никогда, и никогда не угаснет в душе его это чувство. Рюноске остаётся для него тем же, как бы там ни было. Что, в самом деле, меняется от пары крыльев за спиной и красного цвета глаз? Накахара, впрочем, не винит в этом самого демона. Он ведь с лучшими намерениями хотел скрыть это. Правда, итог-то один, причём весьма печальный.

Together we will fade into the void…

      Вокруг всё ещё темно, и Чуя может видеть лишь Рюноске и смутные очертания камней позади. Ад, к слову, оказывается совсем не таким, каким, вроде бы, должен быть — ни огня, ни чертей с вилами, только одна лишь пустота, что простирается на бесконечные дали. Или, быть может, это только одна его часть, лишь одна грань этого места, и Ад привычный всем, Ад огненный тоже существует где-то? Накахаре, если честно, узнавать не очень-то хочется.       Сама атмосфера этого места кажется недружелюбной, агрессивной, удушающей; во всём своём теле Чуя ощущает слабость, будто бы даже дыхание тут отнимает драгоценную жизненную энергию, ничем её не восполняя. «Дальше, наверное, будет только хуже», — осознаёт он. Вслух, однако, произносит лишь, уверенно приблизившись к Рюноске:       — Я в любом случае останусь с тобой, — придвинувшись ещё ближе, вновь сгребает того в своих объятия, — и не надо меня никуда отправлять. Я предпочту умереть здесь, если ты будешь рядом.       — Но… — пытается возразить Акутагава, однако тут же замолкает, понимая, видимо, что переубеждать бесполезно.       — Это мой выбор, хорошо? — добавляет Накахара, видя, как на почерневших глазах демона появляются непрошеные слёзы.       —…Хорошо, — после непродолжительного молчания с грустью соглашается Рюноске, обнимая его крыльями. Будто желает закрыть от жестокости этого мира, хотя и знает, что нельзя спастись от неё так просто.

Take me with you through the crevice

I'll be your Persephone

But I won't ever make you mourn my absence

I'll love you endlessly

      В своём решении Чуя ничуть не сомневается. Понимает, конечно, что недолго протянет в этом месте, что Ад рано или поздно уничтожит его, испепелит его душу. Вот только Чуе уже всё равно. За своим Аидом, как он с этого момента начинает называть Акутагаву, он готов последовать даже в самое сердце тьмы, жуткое, непроглядно-мрачное. Чуя готов быть, как бы глупо то ни звучало, его Персефоной, даже если для этого ему придётся расстаться с жизнью.       Потому что нет для Накахары Чуи никого важнее, чем демон Рюноске Акутагава.

* * *

      Вот только история эта отлична от мифической, и у неё нет и не будет хотя бы приблизительно счастливого конца: спустя всего какой-то месяц, проснувшись однажды утром, Рюноске обнаружит рядом с собой лишь прах, наполовину развеянный ветром, — единственное, что останется от разрушенного ядовитым адским воздухом тела Чуи. Единственное, что останется в качестве памяти об их любви.