Цирк

Звенящая, пестрая, огромная ярмарочная площадь была похожа на лоскутное одеяло, на корзинку, забитую разноцветными сочными яблоками, на сказочный пирог. Пинки Пай носилась между торговыми рядами, пьянея от запаха свежих фруктов и жженого сахара. Она захлебывалась эмоциями, которые накатывали на нее волнами жара и заставляли бежать быстрее, выстукивать копытами ритм сумасшедшей радости, заливающей сердце через край. Она пружинисто подскакивала высоко вверх, и розовая грива красиво развевалась в полете. Отовсюду раздавались призывные крики, разливался заразительный смех. Под ногами трещали белые шарики воздушной кукурузы. Пони в белых фартуках накручивали на деревянные палочки съедобную вату. Голубая, розовая, зеленая – Пинки долго не могла выбрать цвет и взяла сразу все. Размазывала липкие кусочки по морде, шумно слизывала их длинным языком. Там были кислотные мятные конфеты, красные карамельные петушки, пышные кексы, пончики, покрытые толстым слоем блестящей глазури и кокосовой стружкой. Пинки торопилась, давилась пирожными, засовывая сразу несколько в рот, как будто все это могло исчезнуть, раствориться в воздухе. Пинки закрывала глаза, стараясь до мелких подробностей запомнить все свои ощущения, сохранить этот сладкий вкус эйфории на языке. Хотелось обнимать всех подряд и кричать всем о любви, переполнявшей и давившей грудь, хотелось плакать и смеяться одновременно и сделать что-нибудь неожиданное, дерзкое. Вдруг кто-то дотронулся до спины Пинки. Эта была зебра в оранжевой попоне, спускавшейся до копыт. На шее у нее болталась сумка, расшитая цветастыми орнаментами. - Девочка, - ласково сказала зебра, широко улыбнувшись. – Я вижу по твоим глазам, какая ты милая и добрая пони. - Правда? – удивилась Пинки, смущенно улыбаясь в ответ. - Конечно, правда, - зебра потерлась мордой о шею Пинки и протянула ей разноцветную конфетку с улыбающейся мордочкой пони. – И ты заслуживаешь счастья. Хочешь, я расскажу тебе, как обрести его? - Хочу! – засмеялась Пинки, радуясь, что зебра так доброжелательна к ней. Зебра достала из сумки книгу с голубым слоном на обложке и стала что-то рассказывать, убеждать в чем-то, но Пинки не очень понимала ее слов, только разглядывала странные картинки. А тягучая, вдохновенная речь зебры все лилась и лилась, заползая липким сладким сиропом в уши Пинки, спутывала ее мысли невидимой паутиной. Все плыло перед глазами и растекалось яркими узорами, как будто в глаза вливали шипучую газировку, а в самые зрачки еще добавляли густую краску. Пинки разглядывала свои ноги, которые вдруг стали такими длинными и такими почему-то смешными. Сама Пинки становилась невероятно огромной, что могла взять зебру и посадить ее на раскрытое копыто, вокруг которого сплетались в узел пять маленьких розовых отростков, похожих на щупальца. А потом Пинки становилось совсем маленькой, что могла залезть в рот зебре, спрятаться за ее крепкими зубами и заснуть, завернувшись, в ее теплый и мягкий язык, как в одеяло. Пинки уже лежала на траве, раскинув в стороны ноги, и смотрела на беспокойный рой маленьких голубых слоников с тонкими прозрачными крылышками, которые перелетали с цветка на цветок и долго протяжно мычали визгливыми голосами. Пинки засмеялась, и пронзительный звук смеха отражался в голове Пинки бесконечным звоном, заполняя все пространство черепной коробки утробным гудением, как бывает, когда ныряешь с головой и под водой слышишь стук собственного сердца. Пинки пряла ушами, чтобы прогнать наваждение. - Это и есть счастье? – спросила она, но зебра уже исчезла куда-то. Пинки кое-как поднялась с земли и, цепляясь за каждый столб, побрела в сторону яркого фургончика с золотым коньком над крыльцом. Ее ноги бежали по земле, а душа парила где-то в вышине и не очень-то спешила возвращаться. Это было похоже на предрассветный сон, когда реальность кажется такой зыбкой, а сны такими осязаемыми. Пинки чувствовала себя такой легкой и невесомой, что могла оторваться от земли, как воздушный шарик, который вырвался из копыт жеребенка и улетел в небо к белым облакам, плывущими над головой. Пинки протиснулась в первый ряд, случайно задев высокую лошадь в квадратных очках. - Тпру! Неужели, вы не умеете вести себя прилично? – фыркнула лошадь, раздраженно отряхивая колени. – Вы же не на ипподроме! - Извините, - растерянно пробормотала Пинки, глядя на сцену, там как раз появился белый пони с длинной черной гривой. Морда маленького беспомощного пони с большой непропорциональной головой была напудрена без меры и темными синими красками на белых щеках были нарисованы огромные слезы. На нем был длинная белая попона, которая была больше его самого и небрежно свисала до самых копыт. Пони бежал по сцене, спотыкаясь на каждом шагу, его ноги разъезжались, и он бухался мордой в пол, нелепо оттопыривая зад. Зрители давились от смеха, даже за сценой раздавался злой едкий смех. На сцену выскочил пони в ярком черно-красном костюме и неестественной гримасой на размалеванной морде. Заливисто смеясь, он подошел к упавшему пони и крепко пнул его, вызывая в толпе взрыв смеха и улюлюканья. - Да что же вы делаете? – выкрикнула Пинки, не выдержав обиды за маленького пони. – Неужели вы не видите! Почему вы смеетесь над ним. Ведь ему же больно! Ведь это же не смешно. Перестаньте! – от бессильного гнева из ее глаз катились слезы, но ее никто не слушал. - Ты права, - вскрикнул пони в черно-красном костюме, как будто устыдившись. – Прости меня, Пьеро. Он протянул Пьеро копыто и помог подняться на ноги. - Да, ладно, Арлекин, - всхлипнул Пьеро, отряхивая свои белые одежды. – Я уже привык. - И в знак нашего примирения прими вот эти цветы, - Арлекин картинно встал на одно колено и вытащил из-под костюма букет искусственных ромашек. И когда Пьеро взял их – в его морду брызнула вода, размывая весь грим по щекам. Арлекин рассмеялся и посмотрел на толпу, подзадоривал ее, скача по сцене легким галопом, задирая острый подбородок вверх. - Как же вы можете! – горячо запротестовала Пинки Пай, чувствуя ком в горле. - Он же клоун! – хохотнул какой-то осел рядом. – Вот у него на боку кьютимарка –смешная рожица. Значит, он должен веселить, и ему не больно. Но Пинки уже не слышала ничего. Все завертелось перед глазами. Все смешалось. Обрывки каких-то мыслей кружились в голове. Если бы в легкие Пинки засыпали ледяные осколки, может быть, дышать бы ей было не так трудно, а так – каждый вдох и выдох были мучительны. Она задыхалась, ноги вдруг стали ватными, а сердце колотилось где-то в горле. Не помня себя, Пинки убежала от фургона. Домой. Она спешила скорей домой. Ослепительный свет ярких фонариков бил по глазам и наполнял рот сладковатой пеной. Пинки вырвало пару раз в траву, пока она не дошла, наконец, до дома, не закрылась в ванной. Пинки дрожала всем телом, предчувствуя нечто такое, чего еще никогда не было. Ее накрывало волной панического ужаса, отзывавшегося глухой болью под левой лопаткой. И сколько Пинки ни ополаскивала раскрасневшуюся морду ледяной водой, она никак не могла справиться с чувством отвращения и нестерпимой гадливости. Пинки прижалась горячим лбом к холодному кафелю раковины, старалась дышать ровнее. Пинки боялась посмотреть на себя в зеркало. Там в отражении была не она, а какая-то другая пони, бледная, с черными провалами вместо глаз с синюшным вывернутым языком, свисающим до груди. Трудно, слишком трудно было отвлечься от окружающего безумия. Оно сжимало Пинки, ползало по ее спине мурашками, уродливыми черными насекомыми, которые заползали в глаза и уши и выползали через рот и ноздри. Пинки чувствовала их мерзкий привкус, слышала, как они шевелили лапками и хрустели на зубах, ползли дальше по горлу вниз и застревали в пищеводе. - Улыбайся, - сквозь тошноту хрипела Пинка, выплевывая комки слипшихся тварей – Тебе же не бывает больно. Пинки рассмеялась зло и лихорадочно, стирая копытом со лба пот, размазывая грязь по морде. Все вокруг оказывалось цирком безумной лжи, от которой негде было укрыться. И осознав, наконец, все это, Пинки истошно завопила и повалилась на пол в приступе эпилепсии. Она тряслась и закатывала глаза, а в голове проносилась вся жизнь, и за несколько секунд Пинки увидела поняла то, что не могла понять за столько лет. Она прозрела. Она видела себя тем самым клоуном, что это над ней смеется толпа. Как будто это она одета в нелепую одежду, и как будто это ей кричат, что она не имеет права плакать, ведь она клоун, ведь у нее на боку шарики. А это значит, что она должна веселиться и всех вокруг веселить. Над ней сгрудились ее подруги и хохотали, показывая на нее копытами. - Улыбайся, Пинки. Весели нас, Пинки - кричали они злобными металлическими голосами. – Нам скучно, Пинки. - Мне больно, - рыдала Пинки, ударяя копытами себя в грудь. – Я больше не могу смеяться. Мне больно. - Да кому ты нужна такая, - сплюнула Рейнбоу Дэш. Пинки потеряла сознание. *** - Эй, Пинки. Пинки, что с тобой? - раздался чей-то обеспокоенный голос. Пинки с трудом открыла глаза, встретившись со взглядом Рэйнбоу Дэш, которая трясла ее за плечи. - Ты где была, мы тебя везде искали, - Рэйнбоу прижала голову Пинки к своей груди. - Я не хочу быть клоуном, Рэйнбоу, я не хочу, чтобы надо мной смеялись, - вдруг заплакала Пинки. - Никто не будет над тобой смеяться, - успокоила ее Рэйнбоу, целуя в затылок. – Мы тебя любим, Пинки. - Правда? – спросила Пинки, чувствуя во всем теле легкость и пустоту. Рэйнбоу подняла Пинки в воздух и отнесла ее на кровать, сидела рядом с ней всю ночь, отгоняя кошмары и злых духов. А Пинки улыбалась во сне.