Теперь можно

У Эллорен и Айвена нет родных: родители первой умерли еще до того, как она успела их запомнить, братья погибли на войне, которая началась, едва она успела получить благословение дяди на самостоятельную жизнь, а сам дядя вскорости последовал за ними — сдал после известия о смерти детей, которых считал практически своими. Мать Айвена умерла, когда гарднерийцы вторглись на земли кельтов. Отец ушел следом — вступил в первое Сопротивление и сгинул, не прошло и года. У них нет друзей: для них это под строгим запретом. У них нет детей — даже найденышей: каждого Эллорен трепетно переправляет в центральный, самый защищенный, самый секретный штаб Сопротивления. У них нет никого, кроме друг друга. И в этом их сила, думают они. Они помнят, что было бы, если бы все не сложилось так, как в этой жизни. «Если Исчадие ада обесчестит гарднерийскую женщину, его полагается казнить». Его — и его семью, и, возможно, друзей семьи, и всех, кто под руку попадется — они знают. И оттого крепче цепляются друг за друга — в этой жизни им нечего терять. В этой жизни им предстоит лишь сберечь и найти — в гипотетическом, предстоящем будущем. Когда-нибудь потом. Когда-то было иначе. Была мать, которой грозила смерть, если сын послушает сердце. Был больной дядя, с которым нельзя было переправиться в земли Ной. Были братья. Друзья. Союзники. Феи, дриады, шелки, драконы, о Прародители, в конце концов тот, второй! Это была тяжелая жизнь. Жизнь, в которой на плечи всегда что-то давило многотонным прессом — нельзя, нельзя, нельзя. Нежелательно. «Не он мне нужен». «Как-то плохо мы справляемся с тем, чтобы держаться друг от друга подальше». Это была тяжелая жизнь — и короткая: стоило лишь позволить огню разгореться, как их не стало. Сразу обоих, и сердце грел лишь тот факт, что вместе с ними из жизни ушел цвет силы Гарднерии. Оставалось надеяться, что силы Сопротивления и пострадавшие от гарднерийских захватчиков воспользуются полученным преимуществом верно. А они теперь в другом, намного более мрачном мире. Одиноком для них, но подарившем возможность любить. Возможность сжимать руки в общий замок, возможность заглядывать в глаза, отпуская все чувства на волю без страха навредить, надавить, иссечь искру, пожар от которой будет не потушить. Возможность брать и отдаваться. У них никого не было, и они берегли это «никого» лишь чуть меньше, чем друг друга, обвивая пальцы вокруг чужих ладоней. Устраивая одним единым выдохом пожары там, где требовалось. Строя из себя чопорных и немых, угрюмых и слишком сильных, до безумия, кажется. Лишь бы никто не подошел, пока не пришло время. Они были одни в этой жизни — родились, чтобы остаться сиротами в этом мире и встретиться, воссоединиться. Чтобы держаться рука об руку — так, как нельзя было тогда, раньше. Они были одинокие. И в этом была их сила.