Смех

У Орихиме звонкий смех — его знает каждый, кто хоть раз бывал на базе Эспады дольше пяти минут. Когда смеется Орихиме, это слышат все в замке. Говорят, когда она только переродилась из пустого, ее смех услышала вся бескрайняя пустыня. Айзен ухмыляется, в первый раз слыша ее голос вживую, а не передающимся по зыбкому холодному воздуху. Он поцеловал тыльную сторону ее ладони и назвал ее королевой — и она рассмеялась. У Орихиме — седьмой Эспады — тусклые карие глаза. Говорят, она ненавидит их — говорят, однажды она попыталась выцарапать их себе и до шрамов повредила кожу. Вот только шрамов нет, кто в это поверит? У Орихиме — бывшей человеческой девочки с экстравагантными предпочтениями в еде — светлая, лишенная пигмента кожа — такая, на которой свежая кровь яркими пятнами словно горит, а вместе со смехом ее — звенит, дрожит, трясется, будто живая. Орихиме все вокруг делает живым, даже когда оно уже давным-давно мертвое. Остальную Эспаду, например. Девочка, голыми руками вскрывающая грудные клетки и голосом — неокрепшие разумы, делает жизнь в Лас-Ночес занятнее. Она играет с сильнейшими пустыми. Она находит общий язык с теми, с кем остальные даже внутри Эспады дел иметь не желают. Она. У Орихиме — когда-то человека, потерявшего все в один-единственный момент, в момент своей смерти — длинные ногти, покрытые снежно-голубым лаком так, будто они состоят изо льда. Острые — говорят, каждый, кого ими ранили, умирал в муках, если не успевал по меньшей мере оторвать себе конечность. Живых после стычек с ней не оставалось, так кто же поверит? У Орихиме звонкий смех и звонкие ноготки — она любит, смотря в высокие потолки замка, водить кончиками ногтей по каменным стенам и постукивать ими периодически — в каком-то своем, неведомом, но мгновениями прослеживающемся ритме. Тк, тк, тк. Короткие звуки — особенно звонкие, в уши закрадывающиеся, когда Орихиме зла. К слову, когда она зла — даже Эспада боится приближаться к ней и ее смертоносным ноготкам. Лишь Айзен столь бесстрашен, чтобы подойти. Лишь его Орихиме, насколько бы ни была взбешена, не царапает ногтями. У Орихиме звонкий смех — и смертельная бледность кожи, и улыбка безумная на бескровных губах, и дыра — посередке, в сердце самом, как говорят. Только не видел никто, кто же поверит? У Орихиме никого и ничего нет, говорят, — и не потому, что, пока она была пустой, вся родня умерла, а друзей она сама съела, нет. Просто из друзей была одна девочка — и она ее забыла. Орихиме проверяла: она… однажды в тайне возвратилась в людской мир. И Тацуки… ее не узнала. По крайней мере, так говорит сама Орихиме — и звонко, ярко, так, что хрусталь в главном зале дрожит, смеется и глаза прикрывает — чтобы никто не видел ее взгляда. Чтобы никто не знал. А семья у нее была маленькая — брат старший да она, малышка с цветочными заколками на ярко-рыжих волосах. Таких, каких Эспада отроду не видывала. Таких, за которые Айзен-сама, как говорят, свою королеву особенно обожал. Брат умер тогда же, когда и она, — и его душу забрал подоспевший синигами, когда ее осталась еще на земле. А после цепь истончилась, боль прорезала все тело — в общем, все как у всех, господа. Расходимся. Она убивала. Пожирала души, отбирая у них навсегда шанс на перерождение. Она была такой — и теперь не знает, как это забыть. Поэтому, говорят, смех ее столь звонок, а улыбка пробуждает жизнь в давно мертвых и ледяных сердцах. Делает посмертие в Лас-Ночес занятнее. Так говорят. Но каждый, кто говорит слишком много, однажды слышит особенно резкий стук ледяных коготков о стены замка. Поговаривают, свидетелей этих звуков уже не остается. А кто же тогда говорит?