Вечное-тёплое

      Глаза у Лексы сверкают бешено, и она сама не человек уже вовсе, а вспыхнувшая идея: горит и блестит, соблазняет, нашептывает, словно идущий вослед Мефистофель, и Кларк едва ли не трещит сгорающим поленом от такого напора, такого очарования, и этой силы, этой любви, бесконечной и сладкой, как пряная сдоба. Лекса держит в руках самокрутку и улыбается, улыбается, улыбается; у неё острые — как у кошки — белые-белые зубы, и Кларк думает только о том, как бы так выгнуться, чтобы царапнуть их своим языком. От Лексы пахнет сексом, сигаретами и шампунем; Кларк лениво ласкает её влажные локоны, скручивая те в кудряшки. Лекса смеётся хрипло, легко, дышит концентрированным воздухом и перекатывается с живота на спину. Она говорит:       — Ну что, попробуешь? — и Кларк смотрит на тлеющую в длинных пальцах сигарету, и румянец щиплет её щеки красными пятнами.       — Я никогда раньше... — смущается она.       Лекса подмигивает и стряхивает пепел в пепельницу.       — Мне нравится быть твоей первой, — шепчет она, выпуская дым театрально, красиво, кольцами.       Кларк жмурится, убирает руку от мокрых волос любимой и закрывает ладонью глаза.       — Дурочка, — шепчет она ласково, и Лекса целует её руку — один палец, второй, третий, четвёртый, её язык лижет браслет запястья, — а Кларк млеет, и млеет, и тает, и тлеет, и больше не чувствует своего тела: есть только Лекса, и голос Лексы, и тело Лексы, и её губы, и руки, язык, её грудь, её мокрые-мокрые кудри.       — Детка, всего три затяжки, — соблазнительно шепчут Кларк на ухо, и Кларк сдаётся: она берет самокрутку из нежных любимых рук и смотрит, как рыжий съедает табак и бумагу.       — Ты пытаешься меня запачкать, — щурится Кларк.       Лекса смеется, целует её громко в щеку.       — Я хочу, чтобы ты расслабилась, — мурлычет она, и Кларк улыбается, сжимая между указательным и средним сигарету.       — Как думаешь, мы выходим за рамки здоровых отношений? — спрашивает она, поднося самокрутку к губам Лексы, и губы эти мягкие, распухшие от поцелуев, соленые от пота, любимые губы. Язык Лексы скользит по подушечке пальца.       — О, детка, — она затягивается коротко и быстро, выдыхает, и дым струится туманом в лицо Кларк, расстилается пеленой на красной-красной коже, словно по полотну, — я не принуждаю.       Лекса очаровательна как подснежник, пробивающий головой белый-пребелый снег; она чудо, она соблазнительница и искусительница, и Кларк грешит раз за разом, путаясь в Лексе, как в тёмных-дремучих лесах: рука в руке, нога на ноге, тело к телу, повсюду они вдвоем. Кларк хочется жить и дышать с ней всю долгую-долгую вечность; Лекса, в дурмане хихикая, седлает любимые бедра.       — Ты хочешь, чтобы я попробовала травку, — смеётся Кларк, сжимает руки, притягивает, тянет, тянет, и весь мир её не заботит: только Лекса, и Лекса, и Лекса, и её шершавый-кошачий язык, лижущий шею, и изгиб её ягодиц, и её длинные-длинные пальцы, и руки, и ноги, и сигарета, целующая головой отважную-храбрую пепельницу-героиню.       — Моя умная, правильная, такая очаровательная и идеальная девочка, — Лекса кусает Кларк за подбородок: небольно, щекотно, останется легкий-прелегкий след, останется и сразу потухнет, — о, как я тебя люблю, ты же знаешь это, верно? Знаешь, как сильно я тебя обожаю?       Кларк улыбается счастливо и прячет лицо любимой в своих тёплых, горячих ладонях: щеки Лексы пылают, глаза пляшут ветвистым огнем, и Кларк нажимает на нижнюю-пухлую пальцем, чуть приоткрывает смеющийся рот.       — Ты не даёшь забыть, — отвечает, скользя по зубам Лексы пальцем.       — Мне важна каждая твоя крупица, каждый твой вдох и каждый твой выдох, — шепчет Лекса, — неужели ты думаешь, что мне безразлично твоё здоровье?       Кларк качает головой.       — Я попросила сама.       Лекса кивает раз, кивает ещё один, и второй, и третий, четвёртый: она растирает любимые плечи, скользит ладонями вверх и вниз, легко прикасаясь к ключицам, груди. Кларк прикрывает глаза: ей приятно, она разомлела. Лекса вдруг оставляет её без себя: бедра больше не тяжелят бедра, руки больше не гладят тело. В пальцах Лексы опять — сигарета, неаккуратная, но уже новая.       — Ну так давай, — говорит она, подаёт самокрутку Кларк; Кларк улыбается, ползёт спиной к спинке кровати.       Кларк в отражении Лексы не меньше, чем божество: она покоряет цивилизации, за сердце и душу её текут бурые реки горячей-горячей крови. Огонёк зажигалки целует лицо самокрутки; Лекса сидит к Кларк так близко, как может, и трется своим носом о нос любимой. Кларк кашляет, улыбаясь: в глазах её стоят мелкие-мелкие слезы, стоят и никогда не прольются; им вдвоём хорошо так впервые — впервые за пару секунд.       — Нормально? — шепчет Лекса, и Кларк смеётся, кивает.       — Нормально, — отвечает она. — Как давно ты курила в последний раз?       Зубы Лексы во мраке ночи идеальные-белые. Она улыбается.       — Травку? — спрашивает, делает затяжку, притянувшись к длинным-красивым пальцам поалевшей Кларк. — О, детка, ещё в университете, на втором курсе. Мне так понравилось, что стало страшно.       Кларк глупо смеётся и смотрит вдаль, в пустоту. В глазах её тихое небо спокойствия — прозрачно-белое, едва голубое. Лекса любуется, лениво моргает. Кларк смешно ведёт левой рукой, сигарета почти обжигает простыни.       — Марихуану хотят сделать легальной, — со смешком говорит она, и Лекса кивает, двигаясь ближе, прижимаясь к её телу собственным.       — Детка, я буду сражаться, если понадобится, — обещает она, и Кларк закрывает ладонью своё лицо, прячет глупую-глупую улыбку.       — Мы будем, — шепчет.       — Конечно, — целует Лекса в ключицу. — Вдвоём. Против всех, против мира. Ты и я, я и ты. О, так звучит рай, дорогая.       Кларк довольно кивает, смеётся, кивает ещё раз. Лекса вдруг нависает сверху. Кларк медленно тянет к её рту сигарету.       — У меня... — сглатывает, тихо смеётся. У Лексы зрачки — теплое-тёплое лето, — ты двоишься.       И Лекса смеётся, выпускает в сторону дым. Она кладёт голову на грудь любимой — и сердце качает кровь, будто бы сумасшедшее.       — Так сразу? — протягивает тихо Лекса.       Кларк только кивает, прикрыв глаза.       — Так сразу, — вторит она, растворяясь. — Быть может, мы просто спим?       Лекса царапает зубами нежную-нежную кожу.       — И что же нам снится? — спрашивает, щекоткой мучая шею.       Кларк тянет голову Лексы к себе, обнимает руками, и сигарета остаётся тлеть в пепельнице, заброшенная, забытая, преданная.       — Наша любовь, — шепчет Кларк легко и таинственно.       Лекса улыбается, прячет лицо в изгибе шеи.       — Какая она, детка? — спрашивает она. — Расскажешь?       Кларк кивает, прикрывает мечтательно свои глаза: в темноте она видит яркое-яркое солнце, зелёный-зелёный луг, синее-синее море, и воду в нем плещет Лекса.       — Она отважная и очень сильная, наша с тобой любовь, — шепчет, и каждое слово — интимное, личное, тайное. — Она смелая, она яркая, и она готова надрать зад любому, кто скажет, что она лжёт.       Лекса дышит так тихо, так осторожно и так аккуратно, что Кларк замирает тоже: такт в такт, биение за биением.       — Она красивая, Кларк?       — Лучший ребёнок Земли.       И Лекса улыбается — любовь, забота, коктейль из приторной-сладкой жизни, — и тихо-тихо Кларк шепчет:       — Моя девочка.       А Кларк только вздыхает коротко и быстро, выпускает сдавленный полустон-полукрик: котёнок, зовущий родительницу, ягнёнок, молящий родную мать стать на единицу роднее.       — Каким был твой первый секс?       Лекса хмурится — Кларк внезапна, как слезы дождя-меланхолика, — и думает-думает, вспоминает, хотя помнит всё — несомненно, — всё до единого. Кларк гладит сморщенный лоб тёплыми-тёплыми пальцами, и громкий смех беспощадно съедает все звуки:       — Скучным как смерть, ожидание, мука, — отвечает Лекса, сощурившись. — Гетеросексуальным.       Кларк глупо-счастливо улыбается:       — Мой тоже.       И Лекса зевает, проглатывает сон-туман вместе с прелым горячим воздухом, тянется, словно гибкая-дикая кошка-атлетка, к изголовью кровати.       — Я знаю, ты говорила об этом, когда... — она щёлкает, щёлкает пальцем, и Кларк смеётся, испытывая её память на прочность. — Помнишь, тот вечер, когда тот кот... рыжий, смешной... вот тогда это было.       И Кларк кивает, и Лекса сдаётся: в их жизни случалось так много смешных и рыжих, что вот так и не вспомнишь.       — Как много ты помнишь из детства? — переворачиваясь на живот, спрашивает Кларк.       — Практически всё, — отвечает Лекса, и её губы кусает улыбка, ягодицы Кларк кусает её долгий взгляд. — Мою маму, и папу, и нашу... собаку. Звучит как реклама.       Кларк заправляет кудрявый-белый волос за ухо: она лежит на сложённых крестом руках, смотрит на Лексу сквозь решетку упавшей на лоб светлой челки, и из одежды на ней — лишь простынь, обнявшая голень. Ей эти секунды бы в вечность.       — Я помню так много и мало, и всё это одновременно, — вдруг делится Кларк. — Моя голова забита тобой. Каждый угол здесь — наш, и весь город рухнет, если расстанемся мы. Нам больше так делать нельзя. Мы ведь не подведём этот мир?       Лекса целует её поясницу, стекая вниз по кровати: один позвонок, и второй, и четвёртый, и пятый; зубы царапают, пальцы ласкают, губы целуют, оставляя следы любви.       — Ни за что. Ни-ко-гда.       Кларк хихикает, прячет улыбку в кровати. Лекса хочет отдать ей всю свою нежность, и она отдаёт — всё, всю себя, без остатка.       — Расскажи, какой я была, когда мы с тобой встретились, — просит Кларк, и голос её глушит согретый телами матрас.       А Лекса смеётся, умелые руки ныряют в светлые-тонкие волосы.       — О, детка, ты всегда была невероятной, как летний снег, — шепчет Лекса, и Кларк довольно мурлычет. — Мы говорим о том, что было три года назад?       — Да, да, когда ты вернулась из Лондона, — встревоженно отвечает Кларк. — О, знаешь, я так суетилась. Мне было страшно, и перед глазами... так глупо сейчас вспоминать. Я надеялась, что остыла. Потом позвонила Октавия...       Лекса улыбается широко и бесстыже. Она повторяет:       — Потом позвонила Октавия.       А Кларк улыбается тоже.       — И мы встретились вновь.       — И мы встретились вновь.       — Ты любила меня тогда? — просит Кларк откровение, домиком выстроив брови. — В первый раз?       Лекса кивает, серьезная, полная чувств.       — Я родилась с любовью к тебе.       И Кларк смеётся так громко, и смех её скачет кардиограммой.       — Мы с тобой поэтессы, любимая: потерянные, оставленные, сапфичные, — отвечает она. — Быть может, нам правда стоит писать?       Лекса щиплет Кларк за её мягкий бок и целует щипок с тихим вздохом.       — Я сочиню тебе эпитафию, — язвит Лекса, остро улыбаясь.       А Кларк только переворачивается на спину и закатывает глаза.       — Дурная, — улыбается она, толкая любимую в руку. — Воспой меня в оде.       Лекса щурится, ямочки на её щеках радуют Кларк. Руки переплетаются, кожа к коже, палец к пальцу; в комнате тепло, словно в бане, и Кларк растекается в сонном мареве.       — Что ты так хочешь услышать? — шепчет на ухо Лекса.       Кларк щёлкает её по носу, целует соленое от пота лицо.       — Хочу знать всё про нашу любовь, — отвечает она, и Лекса вздыхает коротко, лбом прижимаясь ко лбу.       — О, моя милая, и как я её опишу? — спрашивает, ладонью лаская щеку.       И Кларк только дышит — вдох, выдох, шампунь, секс и травка, — и говорит:       — Точно так же, как воздух.       Бесконечной, прозрачной, единственно верной и необходимой. Лекса счастливо смеётся, ложится на спину. Кларк чертит на смуглой коже квадраты-круги.       — Тебе хорошо? — тихо-тихо, секретно.       Кларк кивает, приоткрывая слипающиеся глаза.       — Ты троишься, — смеётся, едва слышно фыркнув. — Мне нравится: так тебя много.       — И я вся — твоя.       — И ты вся — моя, — соглашается Кларк, — и нас всех раздавят колеса любви.       Пальцы у Лексы длинные-красивые, юркие-гибкие; она перебирает светлые-светлые волосы тщательно, протягивая локон за локоном, зачёсывая их за ухо. Кларк, довольная, только двигается к этой ласке чуть ближе; могла бы она поселиться у Лексы внутри не метафорой, и весь мир бы давно по ней тосковал.       — Мы должны пожениться, — вдруг шепчет ей Лекса.       — Конечно, — кивает уверенно Кларк. — Когда?       И Лекса смеётся — но смех её не насмешка, — и легко пожимает плечами. Она говорит:       — Если ты хочешь — прямо сейчас.       А Кларк удивляется, и румянец кусает её горящие щеки, и она трёт-трёт-трёт, просыпаясь, глаза, но Лекса перед ней всё такая же серьезная, влюблённая и родная.       — Но разве есть кольца? — шепчет Кларк совсем-совсем тихо. — Священник?       И Лекса снова счастливо смеётся, отмахиваясь рукой.       — Ерунда, — выдыхает, целуя любимую шею. — Мы обойдёмся без этого. Нам не нужны земные законы.       Кларк сладко-мечтательно украшает лицо улыбкой.       — Но как?       И Лекса берет её за руку, держит-держит-держит, как сокровище, как драгоценность, как клад, и целует по разу в костяшки.       — Мы дадим друг другу клятвы; мы поклянёмся друг другу в вечной любви, и это скрепит нас так же, как в церкви скрепляют невест и невест, женихов с женихами, — шепчет она, осыпая Кларк поцелуями.       И Кларк видит их долгое счастье: оно блестит солнцем, шумит тёплым-претеплым морем, и каждый счастливый день их счастлив и сам, и каждый их радостный день радостен вместе с ними.       — Милая, разве это не пережитки? — хитро щурится, ловит носом легкий щелчок длинных пальцев: Лекса, нахмурившись, смотрит серьезно-серьезно.       — Твоя вечная любовь способна перетечь в такую же вечную, но не ко мне, — и голос её переполнен смирённой печалью. — Я всё это знаю, детка.       Кларк жадно целует любимые губы.       — Не перетечет, она не перетечет, нет, нет, я клянусь тебе, я сделаю всё, — шепчет она, и голос её дрожит, как вода, отражающая силу ветра.       А Лекса целует в ответ её красные-тёплые щеки, заправляет за уши светлые-светлые волосы.       — Это и есть твоя клятва? — тянет медленно, аккуратно, и Кларк взрывается-воодушевляется, оживает-живет. Она говорит ей без устали, долго, тягуче, от чистого-чистого сердца:       — Вся я — твоя; моя кожа, и кости, и кровь, и мои мышцы — всё это твоё, и ты должна отдать мне всё то же. Я люблю тебя так, как любит солнце небо, как любит небо море, и я бы ласкала тебя бесконечно, и денно, и нощно, как лижут волны острые-острые камни, цветное стекло. Я в тебе отражаюсь волнистой рябью, и каждое моё не могу — твоё я умею. Ты дорога мне так же, как дорого мне моё сердце, как дорог мне мой же разум. Лишиться тебя не есть умереть, лишь есть быть несчастной. Я стану твоей женой, если мы не изменимся, если наша любовь будет так же чудесна. Милая, милая Лекса. Я беспредельно, болезненно счастлива, — и Лекса сжимает, сжимает, сжимает её в руках, качает-укачивает, гладит-ласкает.       — Моя девочка, моя жена, — тихо-нежно, слезы мокнут в горячем-горячем море. — Я хочу подарить тебе все, что ты только захочешь.       И Кларк тихо стонет, и одурманено просит:       — Подари мне себя.       А Лекса кивает, кивает, кивает, и пальцы её заплетаются в светлые волосы, тянут-любят, и любят, и любят.       — Я дарю, — говорит она тихо, лишь только движение красных-горячих губ, и Кларк подхватывает её палец своим и целует, целует, целует.       Она говорит:       — Свою руку.       И Лекса кивает:       — Дарю.       Ноги Кларк оплетают чужие.       — Своё тело.       И Лекса кивает:       — Дарю.       Пальцы Кларк пробираются к нежному-мягкому горлу.       — Свою душу.       И Лекса кивает:       — Дарю.       Кларк слышит пульсацию вен.       — Своё сердце.       И Лекса, конечно, кивает. Она говорит ей:       — Твоё. Что моё — всё, всё твоё; забирай, я прошу тебя, всё, — и Кларк, онемев, шепчет только: «Аминь».