Одуванчики

1973 год. Вокзал «Кингс-Кросс». Pov Регулус Блэк. Я стоял у перрона, около большого красного, словно цветы бегонии, паровоза. Клубы пара густым туманом рассеивались высоко в воздухе. Я поднял голову и чуть сощурился из-за слишком яркого света (долгое пребывание в запыленных и темных библиотеках давало о себе знать). Поправив свой новый костюм, сшитый на заказ, периферийным зрением я заметил глупую гримасу Сириуса, которую он строил за спиной у родителей. Я закатил глаза, но улыбка появилась на лице против моей воли. Они даже не знают, или же делают вид, что не замечают подобного «непристойного поведения». Брат посмотрел на меня, и ослепительная улыбка озарила его лицо. Его глаза смотрели на меня одобрительно, так по-братски нежно (насколько это было возможно для него), что на душе стало как-то просто, а волнение постепенно уступало место спокойствию. Мгновение, и он полетел, сломя голову, к своим друзьям-гриффиндорцам. С моих уст вырвался вздох разочарования. Я видел как одновременно скривились лица отца и матери. Последняя обернулась ко мне и чуть склонила голову: — Вся надежда на тебя, Регулус, — строгий голос матери резко вернул меня в реальность. Ее рука, на которой была надета черная бархатная перчатка, а поверх изумрудное кольцо, властно легла на мое плечо. — Учись прилежно, постигай новые знания и не забывай о главном, — тут ее глаза метнулись в сторону брата, — слушайся меня с отцом и не допускай подобных ошибок. Ты ведь умный мальчик, — она пыталась сделать подобие улыбки, но бросив тщетные попытки, сжала губы, в ожидании ответа. — Да, матушка, — ответил я спустя пару секунд. Мои глаза могли выдать мое состояние, потому я отвел взгляд. Не положено Блэкам проявлять свои истинные чувства. Это не есть нормально, это не по правилам. Получив удовлетворительный ответ, она кивнула головой, отступая. Отец взглянул на меня и тоже кивнул, в знак прощания. Я сделал то же самое и зашагал к Экспрессу. Мои вещи были уже доставлены в Хогвартс. Родители, к счастью, позаботились. В руках я нес лишь небольшой портфель. Когда родители ушли, я стал выискивать взглядом брата. Пока мои глаза блуждали по лицам незнакомцев, я, по невнимательности, столкнулся с одной девочкой. Клетка с совой, что она держала в руках, упала на землю, заставляя ту заволноваться. Я удивленно взглянул на причину происшествия. Она ниже меня на пару сантиметров, ее льняные волосы кудрями падали на плечи, а голубые глаза смотрели на меня немного лукаво. Я заметил в ее чуть спутанных волосах одуванчики. Весной они всегда вырастали на заднем дворе поместья, но их вырывали, словно они какие-то сорняки. Прервав зрительный контакт, я опустил голову вниз, смотря на сову. Девочка не предпринимала попыток поднять свою сову, оставляя мне этот шанс. Я уже хотел помочь, как истинный джентльмен, но что-то щелкнуло в моей голове и я посмотрел на нее сверху вниз. Губы скривились в подобии усмешки. — Ваша сова - сами поднимайте, — она тут же нахмурилась, чуть приближаясь. — Из-за твоей невнимательности, ты столкнул меня, заставляя выронить клетку с совой, — гордо подняла она подбородок, сощурив глаза. От подобной наглости, брови мои скосились и я выдал пренебрежительно: — С каких пор, грязнокровка будет мне что-либо говорить? — я не знал как так произошло. Почему я внезапно переменился и набросился на нее. Нужно было просто уйти. Но сейчас меня одолевали другие чувства. Еще никто, разве кроме брата и родителей, со мной так не обходился. И это меня злит! Она нахмурилась, явно озадаченная этим. Я тупо смотрел в ее голубые глаза, но потом до меня дошло, что она не понимает значения этого слова. Фыркнув, я еще раз смерил ее высокомерным взглядом и ушел, оставив с совой. «Не день, а дурдом», — думал я, садясь в купе, к слизеринцам. Приветственно кивнув, я сел в отдаленный уголок. Всю дорогу к замку, мой взгляд был прикован к окну, а мысли остались на том перроне. 1974 год. Коридор Хогвартса. Огромный гул стоял в коридорах замка: все, начиная с первокурсников и заканчивая старшекурсниками перемещались из кабинета в кабинет. — Думаю, я произвел очередной фурор на Слизнорта. Его глаза так сверкали, — гордо улыбнувшись, я взглянул на Снейпа. На единственного человека, кроме брата, с которым мне было легко. — И ты этим гордишься? Ты — Блэк, да еще и довольно умный, не то что... — фыркнул, бросив едкий взгляд в сторону компании моего брата. Проследив за ним, я как-то тяжело вздохнул: — Он в последнее время мало обращает на меня внимания. Он нашел себе компанию поинтереснее? — наивный и довольно глупый вопрос. Но он неосознанно вырвался. Это то, что меня волновало на протяжении всего прошлого года. Северус хмыкнул. — А ты как сам считаешь? — эта та черта характера, что мне нравилась в нем. Он не строит иллюзий, и говорит четко и по фактам, расставляя определенные границы. Немногим это нравится. Внезапно, на горизонте замаячила рыжая макушка. Лили Эванс. Я внимательно посмотрел на Снейпа: его глаза тут же оживились, будто он увидел белого голубя, в стае воронов. Впрочем, так оно и было. Затем он отвел глаза. — Что ж, следующим у меня история, — он рассеянно кивнул, и я ускорил шаг. До моего носа донесся запах цветов. Я очень восприимчив к запахам и звукам. Коридор почти опустел, но я все же шел своим шагом, но чуть замедлился, желая подольше ощутить этот запах. Внезапно я услышал звук падающих книг, а телом почувствовал столкновение. У меня произошло дежавю. Я поднял голову. И кто бы сомневался? Передо мной стояла она. А с прошлого года она не так сильно изменилась, может прибавила чуть в росте, но эта разница была почти что неощутима. Я не смог сдержать усмешки, но эта усмешка вышла беззлобной, скорее снисходительной. — Какие люди, — она решила начать диалог первой. Я не стал ничего отвечать, мне была интересна реакция. Я почувствовал, что запах цветов усилился. — Ну, и? Будешь так стоять или же вновь обзовешь? — девушка настроилась враждебно, чего я, кстати, не ожидал. Наша первая встреча почти стерлась в моей памяти, потому, я слегка растерялся. — Респект! Вы узнали значение слова, — вовремя вспомнил наш недоразговор. А она злопамятная. — Думаешь это смешно? — ее глаза буквально метали молнии. — Разве я смеялся, Мисс... — протянул последнее слово. — Неважно. Холодно ее осмотрев, я склонился вниз, подняв все учебники. Затем протянул их девушке. Она удивленно покосилась на меня, чуть приоткрыв рот. — Ну, и? Так и будешь стоять, или уже возьмешь книги? — в такт ей ответив, я отошел назад. Запах цветов все еще стоял. Она взяла книги, но удивление так и не сошло. — МакКиннон. Мисс МакКиннон. Можно просто Марлин, — ее тон стал мягче, а сама она слегка улыбнулась. Как наивно. — Мне все равно, — я старался сделать голос как можно холоднее, что у меня и получилось. Девушка приоткрыла рот в попытке что-либо ответить, но ничего не придумав, сжала губы. — Как я и ожидал, — лениво протянув слова, я аккуратно обошел ее. «Грубиян», — донеслись до меня тихие слова. Я лишь фыркнул, продолжая идти ускоренным шагом. Запах цветов ослаб, а мысли мои были поглощены той встречей. Значит Мисс МакКиннон. Марлин МакКиннон. И вновь я не до конца понимал свое поведение, и...себя самого. 1976 год. Старый кабинет ЗОТИ. — Ты не понимаешь каково мне! — фигура Сириуса металась из стороны в сторону. — Конечно, не понимаю! Как мне понять человека, который сбежал из дома, а сейчас живет черт пойми где! — еще никогда раньше мой голос не звучал так озлобленно. — Нет уж, Рег, здесь ты ошибаешься, смею заметить, — Сириус подошел ко мне вплотную, заставляя смотреть тому в глаза. — Я сбежал туда, где мне и вправду хорошо. Где за каждый твой «неправильный» вздох или взгляд не пытают круциатусом, не оставляют без ужина и не запирают в комнате наедине с ужасными портретами, — он сжал кулаки. Я долго смотрел в его такие же серые, как у меня глаза, и внезапно мне стало его жаль. Воистину жаль, может быть даже я понимал его. Сириус — свободолюбивый человек, независимый. Он другой. Я опустил глаза, но вновь посмотрел на него. — Тогда, могу пожелать лишь удачи, — обида скользнула в моем голосе. Он бросил меня... Бросил там... Бросил уже давно. А хочу ли я тоже...даже в мыслях произносить страшно. Хочу ли я тоже? Сбежать, сбежать от всего этого, от всех злобный идей, предрассудков, фальши... Но разве это теперь важно? Я не смею подвести мать с отцом. С силой отряхнул его руку, прикованную ко мне и пулей вылетел из кабинета. Он звал меня, но я упрямо шел вперед, не оглядываясь. Было до жути обидно и несправедливо на душе. Я задыхался. Стены будто сужались, портеры смотрели на меня укоризненно. Весь этот напор... Что это? Слезы? Какой абсурд... Вытри же их. Ты же Блэк, черт возьми! Блэкам не подобает плакать. Ноги сами вели меня в сторону Астрономической башни. Я бегом забрался по ступенькам. Было начало осени. Потому, ночами на улице было довольно прохладно. Жаль, на мне была лишь рубашка. Так лучше. Прохлада привела мой рассудок в порядок. Если это можно было так называть. Я нервно усмехнулся, стукнув кулаком по железным перилам. — Не советую этого делать, — знакомый голос донесся до меня. — Чего именно? — голос охрип, но я взглянул на источник звука. Было темно. — Высота не такая высокая. Максимум, что с тобой произойдет, — это то, что ты что-нибудь себе сломаешь. Хотя, исход может быть иным... — С чего ты так решила? Что я стану прыгать? Я похож на самоубийцу? По мне, это глупо. Лишь слабаки так кончают, — мой голос звучал резко. — Мне показалось, что ты хотел это сделать. Многие хотят, но никак не решаются. — Многие...ты подразумеваешь себя? — выгнув бровь, я все еще глядел в темноту. — Может быть, — загадочно произнесла незнакомка. Я поднял глаза к звездному небу. Так хочется обернуться в одну из них... — Многие проблемы отступают, если ты вспоминаешь о чем-то хорошем. О том, что важно для тебя. То, что тебя волнует, заполняет твой разум, мысли. То, без чего ты жить не можешь, — голос становился все тише. — Лично для меня, это одуванчики, — я даже выгнул бровь в недоумении. Я ожидал услышать слова о семье, друзей, ну никак об одуванчиках. Абсурд какой-то. — Одуванчики? — еще раз решил переспросить. Мало ли... вдруг я не так услышал. — Именно, — просто ответила девушка. — Вот, — с этими словами в моих руках материализовался одинокий одуванчик. Мои брови нахмурились, я сжал стебель. Вдохнув аромат, я бесшумно вздохнул. — Бесподобный аромат, правда? Доброй ночи, — попрощавшись, я услышал отступающие шаги. — Спасибо... Марлин, — после того, как в моих руках появился этот цветок, я все понял. Она постояла немного и ушла. А я остался стоять, все еще сжимая в руках одуванчик. 1977 год. Больничное крыло. Я ловко юркнул в крыло, сливаясь с общим фоном. В моих руках букет желтых цветов — одуванчиков. Как только медсестра отошла, я не теряя времени, приоткрыл ширму, заходя внутрь. Пахло медикаментами и различными целебными травами. Солнце освещало помещение. Я сел на свободный стул, заменяя цветы на новые. Затем перевел взгляд на нее. Бледная кожа, впалые щеки и осунувшееся лицо. Впрочем, я и сам был далеко не в самом лучшем состоянии: бледный, чем обычно, с огромными мешками под глазами. Марлин тяжело отравилась на прошлой неделе, да и сломала руку на квиддичном матче. Таков окончательный вердикт. Но нет... Далеко нет. Я знал причину ее состояния. Мальсибер, Эйвери, Розье и остальные проводили обряды, жертвоприношения. И одной из них стала Марлин. На улицах правит анархия. ...пожиратели, во главе с Ним буйствуют в стране. Все изменилось. Теперь, даже самый близкий друг может оказаться злейшим врагом. Не так давно пришло письмо от родителей, точнее приглашение. На зимние каникулы они устраивали прием, на который был приглашен Он... Ком в горле все еще не прошел, когда я прочитал письмо. С одной стороны, я так давно об этом мечтал, даже собирал вырезки с Его участием, развешивая на стенах. Но с другой... мне было страшно. Да, как бы не хотелось признавать, но такова истина. Да и смогу ли я, как раньше, так рьяно поддерживать его идеи, когда в душе у меня противоречия? Дилемма... Я вновь посмотрел на девушку. С каждым днем ей становилось все хуже, скорее всего ее заберут в Мунго. И тогда, они еще долго не увидятся. Какой ты эгоист, Регулус Блэк! Кричал мой внутренний голос. Ведь на кону — жизнь Марлин. Я устало прикрыл глаза. Недосып и моральная усталость сказывались. Обычно, я сижу здесь не так долго, ведь всегда можно быть пойманным с поличным. Но она заставляла рисковать, заставляла метаться из стороны в сторону. Уже давно я потерял покой. Особенно после того разговора на башне, я стал больше наблюдать за ней. Она была другой, не похожей на других и это волновало. Как ничто больше. Как-то она начала встречаться с Сириусом. Правда, продлилось это не так долго. Помню ее заплаканное лицо. С тех пор она стала более замкнутой. Я сжал ее руку и нежно поцеловал тыльную сторону. Затем прижался лбом к ее руке. — Я ведь уже не смогу, если тебя не станет, Марлин, — тихо прошептал. — Я был таким эгоистом и глупцом. Если сможешь... прости меня. Все, чего я хочу — живи. Прошу, карабкайся из последних сил. Ты справишься, я верю. Пожалуйста... — если бы это увидела мать или отец... впрочем, сейчас это не так важно. — Мне хватит, если я буду наблюдать за тобой со стороны, не участвуя в твоей жизни. Только не уходи, — предательские слезы проступили на глазах. В последний раз я показал свою слабость тогда, когда еще поссорился с Сириусом. При упоминании брата, я болезненно поморщился. Просидев так еще пару минут, я склонился к ее лицу, оставляя невесомый поцелуй на лбу. Затем, отряхнув форму, еще раз бросил на нее взгляд и поспешно скрылся из крыла. А я ведь даже не подозревал, что Марлин очнулась, и все слышала. 1978 год. Клуб Слизней. Я думал, что еще немного и не выдержав, уйду отсюда. Ярко освещенный зал, приятная музыка, закуски и разговоры. Все это нравилось мне, но нравилось до тех пор, пока эта атмосфера не стала ассоциироваться у меня с темной стороной медали. Произошло чудо, и родители разрешили мне остаться на каникулах в школе, к чему я был крайне удивлен. Я думал, что снова стану заложником этих навязчивых идей, но по крайней мере, я могу пока передохнуть от них, избавив свой разум от всего дурного. Я стоял в темном углу зала, так, я был незаметен для людских глаз. Можно было отдохнуть от разговоров и насладиться уединением. Что-то желтое промелькнуло в моих глазах. Это насторожило. Я внимательно стал выискивать предмет моей заинтересованности. Что меня приковало тогда? Среди темных тонов, я заметил искру светлого. Конечно, это была Марлин. Я даже усмехнулся внутренне. Почему она так взбудоражила мой разум? Что в ней такого? Почему мои мысли были поглощены ею? Когда я перестал принадлежать самому себе? А принадлежал ли, вообще? На ней было приталенное платье, светло-желтого цвета, до колен. Светлые волосы красиво уложены и рекой ниспадали по обнаженной спине. Дыхание перехватилось и я стоял, словно истукан, не в силах пошевелиться. Отвлекшись, я стал размышлять: как она сюда попала? Впервые, на моей памяти, Марлин посещает подобного рода мероприятия. Может она в сопровождении кавалера? Ответ не стал долго ждать, рядом с ней, будто из ниоткуда появился, скорее всего, однокурсник. Он взял ее за руку и повел к столу. Я недовольно сжал губы так, что образовалась одна тонкая линия. Не выдержав, я тенью стал пробираться сквозь толпу, направляясь в сторону выхода. Я слышал, как меня кто-то звал по имени, но не обратив внимания, я вышел из помещения. Прохладный воздух подействовал, словно успокоительное. Я всегда знал, что холод — моя стихия. Внезапно я услышал стук каблуков. — Я... — о, нет, только не ты. Уйди отсюда, прошу... — Я звала тебя, но ты, наверное, не услышал, — ее голос звучал неуверенно. — Не совсем. Я не хотел слышать, но это случилось вопреки, — не оборачиваясь, я бросил из-за плеча. — Почему ты ушел? Праздник только начался, — она сделала шаг вперед. — Мне было достаточно, МакКиннон, — коротко отрезал я. — Ты злишься на меня? Да, ты злишься. Но почему?! — напрямую спросила девушка. Я даже не удивился. Это было в ее стихии. — Я не злюсь, — обернувшись к ней, я заметил как красиво, падал на нее лунный свет. — Тогда, что с тобой? — она вновь сделала шаг вперед, но я продолжал стоять на месте. — Ты, правда, хочешь знать? Не думаю, что тебе это понравится, herzchen*, — впервые я назвал ее так. И мне понравилось. Понравилось то, что я сделал, что хотел именно сейчас. А еще... я бы хотел поцеловать ее. Но это абсурд. Она вопросительно приподняла левую бровь. Она всегда так делает, когда ей что-то непонятно. Я давно это заметил. — Немецкий, дорогая, — ответ говорил сам за себя. Она лишь подозрительно кивнула, но затем вздохнула. — Тот парень... мы вместе играем в квиддич, он старше меня на курс, и... — Мне все равно. К чему ты это? — нарочно перебил я ее. Мне было неприятно слышать о нем и обо всех ее парнях, считая самого Сириуса. Марлин подошла ближе, поднимая голову, из-за значительной разницы в росте. — К тому, что я думала, ты пригласишь меня, — ее грудь тяжело вздымалась, но я не отрывался от ее глаз. — Приглашу? — выгнул бровь, а злость постепенно сменялась раздражением. — Вас девушек, тяжело понять, книги были правы. Оставь меня. Она усмехнулась, но в ней не было ни капли раздражения, злости или досады. — Может потанцуем? Я склонил голову набок, открыто смотря на девушку. — Моя матушка была бы в бешенстве. Девушка приглашает юношу на танец, да и не только поэтому была бы... — Марлин досадно опустила голову, отступая на шаг. Она уже намеревалась уйти, но я вовремя перехватил ее чуть выше локтя. — Я ведь даже не ответил, — с этими словами, я аккуратно взял ее за тонкую талию, сокращая дистанцию. Что я творю? Но это было то, что я хотел именно сейчас. Я получал удовольствие оттого, что получаю то, что хочу я сам. Мы стояли на улице, под крыльцом. В окне горел свет, а музыка доносилась на улицу. С детства меня обучали различного рода танцам, начиная с вальса, заканчивая немецкими па и полькой. Потому, я без труда кружил спутницу в танце. В ее глазах отражались звезды и это поражало. Я задержал взгляд, отчего девушка смущенно опустила голову. Это забавило меня. Я старался быть как можно более галантным и мягким, скорее всего, у меня это получалось. За весь танец мы не обмолвились ни словом, зато, когда музыка умолкла, мы сели на ступени лестницы, чтобы отдышаться. Марлин начала разговор первой. Мне это нравилось, ведь как бы не хотелось признавать, мне было трудно заговорить первым и построить с ней диалог так, чтобы что-нибудь не испортить. За все время, улыбка посещала меня довольно часто, так несвойственно мне. За этот миг я забыл обо всем на свете: о семье, о долге, о предрассудках, и просто наслаждался этим коротким мигом. Мы говорили о разных вещах: начиная с любимой музыки, вплоть до искусства и науки. МакКиннон была довольно интересным собеседником. Когда тема зашла о семье, я слушал ее более внимательно, чем прежде. Она так легко говорила об этом, делилась своими переживаниями, по мне, это было как-то странно и нетипично. Ну да, она ведь магглорожденная, у нее все просто. Но поведав мне о своих глубинных переживаниях касательно семьи, сочувствие пронзило мое сердце. — Ты так смотришь на меня... — Как? — подпер рукой подбородок. — Так, будто я говорю о чем-то недозволительном. — О, Мерлин, нет, herzchen! Дело в том, что ты так просто делишься своими переживаниями, тайнами. Уверен, не с каждым ты об этом говоришь И я... ценю это, — я нахмурился из-за излишней откровенности. — А насчет семьи... я более чем уверен, что ты и твоя семья переживут все напасти и несчастья, я уверен. — Ты прав в том, что не с каждым я делюсь этим. Ты... ты хороший человек, Регулус. Я знаю это. Не раз убеждалась. И спасибо, — она посмотрела на меня как-то по-другому, не так, как раньше. Будто перед ней сидел теперь новый человек. — Ты ошибаешься. Только от одного разговора, нельзя узнать человека полностью. А может я не тот, за кого себя выдаю? — Мне хватило всех этих лет, чтобы убедиться в своей правоте. Первое впечатление бывает, порой, обманчивым, — намекнула на их первую встречу. — Не знаю, что на меня тогда нашло, — уголки моих губ приподнялись. — В любом случае, я рада, что все так сложилось, — проговорив это, она внезапно съежилась из-за дунувшего ветра. Как ни странно, на улице в эту пору было не так холодно, как прежде. Но все же прохлада ощущалась. По обыкновению, я снял свою мантию, накинув на хрупкие женские плечи. — Думаю, нам пора, — с этими словами, я встал, протянув ей руку. Она смело вложила свою руку в мою и тепло мгновенно разлилось по моему телу. От подобного резонанса, я повел плечами. Всю дорогу до гриффиндорской гостиной, мы не обмолвились ни словом. Лишь у портрета Полной Дамы, Марлин обернулась ко мне: — Я знаю о чем ты думаешь все время, Регулус. — Правда? И о чем же? — вопросительно приподнял бровь. — То, что творится за пределами школы, поверь, не ты один. И твоя семья... Сириус, — я резко ее прервал: — То, что творится между мной и Сириусом, сугубо наше личное дело, herzchen, — ни с кем, даже с Марлин, я не намерен обсуждать это. — Конечно, я понимаю, — кивнула светлой головой, чуть зевнув. — Полагаю, доброй ночи, — я мягко взглянул на девушку. МаКиннон все стояла и смотрела на меня. Но затем сделала шаг вперед, и потянувшись на носочках, оставила девственно-чистый поцелуй на моей щеке. То было, словно прикосновение ангела. Так нежен, чист и прозрачен был этот поцелуй. Я не услышал как Марлин назвала пароль портрету и скрылась за ним. В воздухе все еще витал ее цветочный аромат. Придя в себя, я поспешил в сторону своей гостиной.

***

— Регулус, ты наконец явился после празднества? — тяжелый, словно свинец, голос вывел меня из этой эйфории. Люциус Малфой, как всегда, с идеальными белокурыми волосами, в новой мантии и с посохом в руках, царственно восседал на кресле. По бокам, словно приспешники, сидели остальные пожиратели, в их числе и Снейп. Увидя его, я облегченно выдохнул. Находиться в кругу этих снобов — выше моего терпения. — Вижу, вы заждались меня. Я пришел бы раньше, будь мне известно о вашем... собрании, — взглянув прямо в его ледяные глаза, я вальяжно присел на свободное место, закинув ногу на ногу. — Что ты? Какое еще собрание? Скорее, дружеские посиделки, — хмыкнув, он отпил из стеклянного рокса. — Не желаешь? — он кивнул на виски, что стояли на столе. Не дожидаясь моего ответа, Малфой крикнул на эльфа, дабы тот немедленно налил мне. За миг, его голос огрубел, а в глазах плескалась презрительность. Я бросил взгляд на эльфа и приняв с его рук рокс, сделал небольшой глоток. Я благодарно кивнул. — И цель этих посиделок? — Да так, вспоминаем школьные годы, — он оглядел своих товарищей. — О, да. То были лучшие годы, — мерзко гоготнул Гойл, переглядываясь с Крэббом. Жалкие создания. Такие же жалкие, как и весь их род. — Верно, — холодно процедил Люциус. Скорее всего, и он тоже был полон отвращения к ним, но старался не показывать это открыто. — Но есть еще повод, — хитро ухмыльнулся белобрысый. Ну, конечно, ничего просто так не бывает. Я обменялся взглядом со Снейпом. Но тот посмотрел на меня своими темными очами и вновь опустил взгляд. — Ты уже на шестом курсе, Регулус, — обратился он ко мне. — Следующий год будет очень важным этапом во всей твоей жизни. Ты ведь знаешь, что Темный Лорд активно набирает обороты, с целью примкнуть к своим рядам, как можно больше союзников, опытных, умелых, а главное преданных до конца, — с этими словами, он в упор посмотрел на меня. Я ответил тем же. Сознанием я чувствовал, как некое пытается забраться ко мне в разум. Я чувствую, что ему это почти удается. Но мастерство и многолетняя тренировка не прошла даром: я вовремя заблокировал доступ к сознанию. Перевел взгляд на Северуса, и незаметно сжал руки. — Ну, так? — голос Малфоя вывел меня из мыслей. — Я все понял, — коротко кивнул. — Великолепно! — он улыбнулся, обнажив белоснежные зубы. — Все по правилам, убиваешь грязнокровку или магла — вступаешь в ряды. Тугой ком образовался в горле. Я начал нервничать, но внешне оставался непроницаемым. — Да. Малфой одобрительно усмехнулся. — Налей еще, — властно приказал он эльфу. Дальнейшие разговоры я не стал слушать. То, что произошло минутами ранее, навеки отпечаталось в глубинах моего сознания. После «посиделки», они ушли. Я устало встал с кресла, намереваясь выйти на улицу. — Похвально, — тихий голос прервал тишину. — Ты неплохо держался, Блэк. — Не думаешь, что лезть в чужое сознание — грязное дело, Снейп? — я взглянул на него в упор. — Забудь о ней. Она будет лишь мешать, — сердце пропустило удар. — Не волнуйся, это я не успел подсмотреть. За годы обучения, я заметил многое. Одуванчики в больничное крыло. Как романтично. Но забудь. Иначе самому будет хуже. Я тебе как другу советую. — А сам-то? Сумел забыть о той гриффиндорке? Или она успешно вышла замуж и ты теперь заложник вечных страданий? — ответил ему тем же. — Именно поэтому, я советую тебе, как лучше. Я понимаю тебя, как никто другой. — Только не говори, что понимаешь меня, Снейп. Никто не способен кого-либо понять, все делают только вид, что понимают. Ибо, каждому выпадают свои испытания. И не сравнивай свою ситуацию с моей. Я сам знаю, что лучше, а что — нет, — грубо ответив, я поспешил убраться из гостиной. Северус лишь грустно усмехнулся, исчезая в сумраке ночи. 1978 год. Двор школы. Отложив книгу «Портрет Дориана Грея», я прикрыл глаза, облокачиваясь о дерево. Начало весны знаменовало с собой теплоту, солнце, зеленую траву и одуванчики. Они появлялись в числе первых, после длительной зимы. Здесь, в тени дерева можно было наблюдать за всеми. Не то что это было мне интересно. Но наблюдая за чужой жизнью, на миг забываешь о своей, о своих проблемах. На горизонте появились гриффиндорки. Они шли к озеру, наверное, помочить ноги. Они не первые кто так делал, потому, это было так очевидно. Среди них я заметил блеск льняных волос. Она приковала к себе мой взгляд, и почти все время я смотрел именно на нее. До моих ушей доносился ее звонкий смех, движения ее были такими нежными, аккуратными, но в то же время, в них чувствовался некий характер. Это сочетание было таким неестественным, но в ней это смотрелось гармонично. Решив немного вздремнуть, я прислонился к дереву, веки сами закрылись. Я резко распахнул глаза и выхватил палочку, когда услышал чьи-то шаги. — Это я, спокойно, — нахмурившись, Марлин подняла руки, в знак не враждебности. Даже дышать стало тяжело рядом с ней. Это было так внезапно и быстро. По моему лицу было видно, что я слегка растерян, но спустя пару мгновений, я принял непроницаемый вид. После вечеринки у Слизнорта, мы переговаривались пару раз и только. — Можно присесть? — не дожидаясь моего ответа, она присела неподалеку. Я протянул ей свой плед. Она нахмурилась, не понимая. — Еще только начало весны, земля сырая. Для девушки — это может быть опасно, лучше сесть на что-то теплое и мягкое, — терпеливо объяснил я гриффиндорке, наконец взглянув на нее. Ее глаза, цвета неба, смотрели на меня так открыто и доверчиво. С чего вдруг? Марлин молча приняла плед, раскрывая его. — Места хватит обоим, садись. И не спорь, — почему-то я повиновался, и сел на вторую половину пледа. Так, мы чуть сблизились. Мы долго молчали, она рвала травинки — признак нервозности. — Экзистенциальный кризис? Он всех посещает, — усмехнулся я. Она фыркнула, улыбнувшись. — Ну, уж точно не меня. Я знаю то, ради чего живу, — ее глаза лукаво блеснули. — Правда? И ради чего же? — мой голос зазвучал мягче. Рядом с ней я будто весь размякаю. — Ты знаешь ответ. Одуванчики, — усмехнулась Марлин Я закатил глаза. — Что за культ на эти цветы? Она пожала плечами, срывая один из них и вертя в руках. — Рядом с нашим домом и вдоль дороги растут одуванчики. Я люблю их за то, что они расцветают весной почти самыми первыми. Когда видишь их цветущие жёлтые головки в зелёной траве, на душе становится радостно: скоро лето, каникулы. — И все..? Я ожидал большего. Она поспешно вставила: — Цветы тянутся к солнцу. Они сами похожи на маленькие солнышки. Их жёлтые лепестки, словно лучики солнышка, смотрят в разные стороны, как бы всем своим видом показывая: смотрите, какие мы красивые, полюбуйтесь нами. Через пару дней жёлтые головки одуванчиков превратятся в белые лёгкие воздушные шары. Это семена одуванчика. Стоит подуть ветру, и они понесут семена в разные стороны. Я люблю дуть на белые головки одуванчика, а потом смотреть, как они разлетаются. При том, я всегда загадываю какое-нибудь желание. Оно всегда разное. К примеру... — она взяла уже белый одуванчик, поднося ко мне. Я скептически поднял бровь. — Ну же, загадай желание, — умоляюще протянула МакКиннон. Я был не в силе удержаться. — Хорошо, но это все равно бред, — я закрыл глаза. Как только произнес про себя желание, дунул на цветок и семена разлетелись повсюду. Ветерок поднимал их ввысь. Марлин довольно улыбнулась, смотря на меня. Я нарочно не смотрел в ответ, предпочитая не обращать внимания. — Ну вот, теперь обязательно сбудется, — заверила она меня. — Обязательно? Уверена? А если я загадал, к слову, портреты со времен Марии - Антуанетты? Когда мне ожидать исполнения моего желания? М? — выгнул бровь, но внутренне усмехнулся. — Ты невыносим! Я говорю о реальных вещах! И вообще, разве у тебя нет портретов этой Марии? Я думала, ты можешь достать что угодно откуда угодно. Я покачал головой. — Даже представитель семьи Блэк, не может получить все, что он захочет, herzchen. — Зато, они могут достать такого зануду, как ты, — пробубнела. — Я ведь пошутил. Это не по мне. Верить всему этому... — он развел руками. — Предпочитаю доверять реальным и действующим вещам. — А любовь? Ей ты тоже не веришь? — она посмотрела меня как-то испытующе. — Любовь — вещь не до конца распознанная и сомневаюсь, что когда-нибудь кто-нибудь познает ее тайны. — Я спросила: веришь ли ты ей? — Нет, herzchen, — коротко ответил я ей. — Тогда, те слова были лживыми? — я неосознанно напрягся, но ни один мускул на моем лице не дрогнул. — О чем ты, МакКиннон? — устало спросил я. — Тогда, в больничном крыле, в прошлом году. И не говори, что не помнишь, — она смотрела на мой профиль. Я сглотнул. — То, что я говорил тогда... — Это правда? — тихо спросила она. — Нет, МакКиннон. Забудь тот случай и этот разговор. Так будет лучше... для нас обоих, — я встал, намереваясь уйти, но она вцепилась в мою руку. — Ты ведь лжешь, правда? Почему ты лжешь? — ее голос дрогнул, а сама она сильнее сжала мою руку. — Не лгу. Это была... ошибка, — я увидел разочарование на ее прекрасном лице. Ее нижняя губа чуть задрожала. И воспользовавшись ее минутной слабостью, я стряхнул женскую руку, быстрым шагом уходя в замок. Мне пришлось солгать. Зачем ты это сделал? Но что случилось бы, скажи ты ей, что это правда? Что-нибудь изменилось бы? Конечно же, нет. Она — гриффиндорка, а я — слизеринец и пожиратель. Такой, как я, убивает таких, как она. Не сегодня, так завтра, нам предстоит столкнуться лицом к лицу на поле битвы. Только тогда, все будет иначе. 1979 год. Астрономическая башня. Стереть, стереть весь этот ужас. Холод пробирался до костей. Холод, вызванный не погодными условиями, а ужасом, который я испытал. Который мне пришлось создать. Вот уже который день я не сплю ночами. Я стал психопатом. Впрочем, таким я был всегда. Только одно изменилось. Я убил человека. Как страшно звучат эти слова. А на деле — еще страшнее. Я помню ужас и испуг в глазах той женщины. Как она молила меня о пощаде. Как я ворвался к ней в дом среди ночи, помню как жалобно плакали ее дети. Ее крики ужаса и отчаяния. Я не помню, как поднял палочку и произнес те слова. Те ужасные слова. Всего два слова... и мир не запомнит эту женщину. Только ее дети, испытав весь тот ужас, со страхом на глазах будут вспоминать страшного и злого человека, который сотворил с ней это. А на деле, тот страшный и злой человек — глубоко сломлен и потерян. Он до конца жизни будет вспоминать то деяние, что сотворил. Не выдержав, я вновь вырвал. Как странно, уже давно я ничего толком не ел, но организм все-таки находит все дерьмо которое из меня выходит. Каждую ночь я со страхом просыпаюсь, видя призрак той женщины. Она обижена, она зла, она напугана. А хуже всего — встреча с Ним. Не первый свой круциатус (ведь, я успел испытать его от матушки), то, как он одобрительно кивнул головой и навеки навлек отпечаток, как душевный, так и телесный. Я взглянул на свое левое предплечье и горько усмехнулся. Ну что с тобой, Регулус? Разве не об этом ты мечтал всю свою жизнь? Тебе придется привыкнуть к этому, привыкнуть хладнокровно убивать. — К черту! — я отпил вино прямиком из бутылки. То была уже вторая или третья по счету. Я не помню. А имеет ли это значение? Что вообще имеет значение? Хотелось перестать думать, забыться. Как в том мифе про древнегреческих Богов. Зевс почувствовал страшную головную боль, после того как проглотил беременную Метиду. Гефест избавил его от боли, стукнув топором по голове. Так и родилась Богиня — Афина-Паллада, по одной из версий. Впрочем, на то это и миф. Я вспомнил разговор с матерью, который состоялся накануне. Ее приказ и мое простое: «да». Это уже стало нормой. Я отвык от собственного мнения, полностью слушаясь отца и мать. Я словно марионетка, во власти кукловода. Не принадлежу себе, ни телом, ни душой, ни разумом. Они даже в разум мой проникли... Я был настолько поглощен собственными мыслями, что не услышал как кто-то окликнул меня. Я не шелохнулся, а продолжил пить дальше. — Сириус гордился бы мной, да? — я усмехнулся. — Нет, никто не переплюнет ту пьяницу. А вот ты, скорее всего, сможешь. А ну, отдай, — она протянула свои тонкие руки ко мне, точнее к бутылке. Я отдернул руку. — Пить в одиночестве — дурной тон, Блэк, — ее голос звучал металлически. — Мне плевать, — просто ответил я. — Не удивлена. Ты ничуть не изменился, все такой же мудак, как и прежде, — девушка презрительно осмотрела меня. — Не бросайся такими речами. Рано или поздно, каждого настигнет нечто похожее, her… herzchen. — Не зови меня так. — Раньше тебе это нравилось. — Раньше, Блэк. Раньше, — она грустно покачала головой. — В газетах писали, что на днях убили маглу. Маглы так и не смогли распознать причину смерти. Кто-то применил на ней непростительное, — тут ее взгляд был прикован ко мне. — Правда? Надо же. А кто именно? Не сказали? — издевательским тоном спросил я. — Это был ты? — ее вопрос звучал больше как убеждение. Я молчал, не в силах посмотреть на нее. — Взгляни на меня, Регулус. Взгляни! — крикнула Марлин, заставляя меня поднять глаза. — Не верю, — она начала качать головой. — Не верю... ты не мог, ты ведь не такой! — Откуда тебе знать, какой я? А? Откуда? Ты ничего обо мне не знаешь. Ничего! — я повысил тон, не в силах сдерживаться. — Я - убийца, Марлин. Я опасен. Я убиваю таких, как ты. Могу убить прямо сейчас, — я заглянул в ее глаза. В них плескались непонимание, злость и разочарование. — Так убей. Ну, же? Не будь слабаком, Блэк, давай! — она горько усмехнулась. — Я ненавижу тебя, Блэк. Просто ненавижу. Я клянусь, что стану убивать таких, как ты. Как только окончу школу. Клянусь. И если когда-нибудь, мы столкнемся, я убью тебя, — каждое ее слово сочилось ядом, она ближе наклонилась ко мне. Как-то грустно усмехнулся, глядя в ее глаза. Ее глаза, такие чистые, не познавшие горя, смотрели со всей ненавистью. У меня было чувство, будто я постарел на много-много лет. Передо мной стояла молодая неопытная девушка, а я — многое повидавший на свой век, старец. Старец со своими темными, неизлечимыми изъянами... Последующее действие определило наш дальнейший путь: я легким движением расстегнул манжеты, обнажая предплечье. На когда-то чистой коже во во всей своей красе изображалась змея, выползающая из своего рта. Лишь сейчас я осознавал, насколько это уродливо...мерзко и гадко. Хотелось взять камень и содрать знак вместе с кожей. Но хуже всего была реакция Марлин. Она неверующе глядела на метку, растерянно хлопая ресницами. Ее глаза были прикованы к метке, она качала головой. — Нет... — прошептала гриффиндорка, но я все слышал. Отчетливо слышал разочарование, гнев, презрение и слабость в женском голосе. — Ты не мог... — А чего ты ожидала? — слабо оскалился я. — Это моя...награда, я ведь пожиратель. Я теперь Пожиратель Смерти, Марлин МакКиннон, — с каждым словом я наносил все больший удар в ее сердце. С каждым словом я медленно убивал что-то светлое в ее душе. — И всегда им был, — последний удар. Этот удар сокрушил ее, выбивая почву из-под ног. Я заметил выступившие слезы на ее глазах. Я отвернулся, больше не в силах это терпеть. Было слишком неприятно, больно... Что-то щемило в сердце, оно постепенно отдавалось физической болью. Марлин еще с минуту смотрела на меня, но затем встала и поспешно ушла. Как только звук ее шагов стал стихать, я вновь отпил. Когда вино закончилось, я с силой бросил бутылку в стену так, что она разлетелась на миллионы осколков. Я взял пару осколков в руки. Позже заметил как по моей руке стекает алая струйка. Я смотрел на нее, как кровь аккуратной рекой стекала с моей руки, капая на пол. Красная. Вкус и запах железа. Как у всех. Поранив кого угодно, будь то Марлин, моя матушка, Сириус или та магла, кровь такая же, как и у меня. Тогда, в чем разница? В чем смысл этого деления? В чем... Почему я стал заложником этих предубеждений? Теперь я отчетливо понимаю Сириуса. И даже восхищаюсь его уверенностью и независимостью. Но он не понимает меня! Я хотел, хочу, чтобы мной гордились. Хочу сделать что-нибудь великое. Но разве это стоит жизни невиновных? Солнце постепенно поднималось, озаряя землю первыми своими лучами. Боже, Солнце, согрей меня изнутри... 1981 год. Поместье Блэков. «Дорогая Марлин, Я не намеревался писать это письмо, тем самым нарушая твой и свой покой. Но следуя из личных побуждений, вынужден это сделать, как бы эгоистично это ни звучало. Обещал быть краток и прямолинеен, но все мы смертны, herzchen, даже сам представитель рода Блэк. И каждому из нас, порой, простительны такие чувства, как сентиментальность (если она не во вред никому). Помнишь, как-то ты сказала, что многие проблемы отступают, если ты вспоминаешь о чем-то хорошем. О том, что важно для нас, заполняет собой наш разум, поглощает наши мысли, то, без чего жить — невозможно. Я долго размышлял над этим. И сейчас, без колебаний, могу ответить, что я знаю ради чего живу. Знаю о чем думать, когда нет выхода и проблемы выстраиваются в непреодолимый барьер. Это ты. Это ты, Марлин. Я любил и люблю тебя все время, каждый миг. Я любил тебя всегда, с нашей самой первой встречи, у перрона, но понял это лишь после. Помню твои голубые глаза, которые смотрели на меня так открыто, но с толикой лукавства. Эти одуванчики, о которых ты вечно говорила, которыми ты пахла. И я не жалею. Не жалею ни о чем. Жалеть должны другие. Будь я не Регулусом Блэком, а ты не Марлин МакКиннон, может судьба была бы более благосклоннее к нам? Я читал много романов. Любовь там описывают как нечто возвышенное и всепоглощающее. Но это не так. Любовь — в первую очередь, разрушительница. Все разрушает любовь, она же и выстраивает все из пепла. Как неоднозначно, правда? Любовь сломала нас, она отравила наш разум, заставляя страдать. Но без любви было бы просто невозможно жить и смотреть на этот мир. Потому, я не жалею. Не жалею, что познал это чувство. Я всегда думал, что для того, чтобы девушка влюбилась, я должен смешить ее. Но каждый раз, когда смеялась ты, влюблялся я. Я, также, искренне прошу у тебя прощения за все, что говорил и творил. Мне нет оправдания. Может быть, ты права, и я настоящий мудак. Но в этом грязном и лживом мире, где на каждом углу коварство, жестокость и деспотизм, — другим быть просто не имеет смысла. Спасибо тебе, что несмотря на всю грязь этого мира, ты сумела показать мне другую оболочку. Сумела показать то, что скрыто от других глаз, смогла переубедить и раскрыть глаза. Я был слеп. Моя душа навеки связана с твоей, мои мысли навеки поглощены тобой. Из чего бы ни были сотворены наши души, твоя душа и моя — едины. P.S. Тот одуванчик, который ты дала мне на башне, все еще у меня. Он не завял благодаря магии. Я никогда тебя не забуду. Со всем уважением, твой Регулус Блэк». Поставив точку, я запечатал письмо, привязав к лапке своей совы. Погладив ее, я открыл окно и выпустил наружу. Я вытащил из переднего кармана платок, в котором лежал тот самый одуванчик. Я повертел его в руках, вспоминая прошлое. Затем встал и обернулся темным вихрем.

***

Я стоял в тени деревьев. Я привык быть в тени. Незаметным для остальных, скрываться в толпе. Сейчас хотелось скрыться, уехать, исчезнуть, забыться, умереть. Больше нет смысла жить, нет смысла ступать по этой грешной земле, нет смысла молиться Богу, ведь либо его нет, либо он настолько жесток. За всю жизнь я сотворил много деяний, злых деяний. И расплачиваться должен я! Я! Почему страдают другие? Почему другие погибают из-за меня... Священник произносил упокоительную мессу. Я видел как губы его шевелятся, наверное, он уже привык. Мой взгляд скользнул по лицам остальных. Почти весь Гриффиндор в сборе. Вся квиддичная команда, профессора, директор и конечно же, брат и его друзья. Я внимательно смотрел на Сириуса. Его взгляд был отрешенным, он смотрел сквозь. Было заметно, что он не мог признать, он не верил в происходящее. Ребенку пришлось повзрослеть. Давно пора... Хотелось подойти и обнять его. Обнять как брат брата. Хотелось, чтобы он прижал меня к себе, крепко-крепко и шептал успокаивающие слова, прям как в детстве. Хочется чтобы все это был один кошмарный сон. Что вот, я проснусь и все. Весь этот многолетний ужас, наконец, закончится. Но это невозможно. Нет... Сириус остался один. Все ушли, а он продолжал стоять на месте. Я не знаю о чем он думал, может быть он бесшумно плакал, может он что-то говорил или же просто молчал. Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Затем подошел его друг и увел с собой. Тот даже не сопротивлялся. Когда я убедился, что все ушли, я вышел из-под тени и приблизился к каменной плите. «Марлин МакКиннон 1961-1981» Аккуратными, ветвистыми буквами были выведены и остальные надписи. Ее родители, брат. Я помню, что она говорила о своем младшем брате. Как сильно любила его, как сильно переживает за него. Теперь не за кого не придется переживать. Уже никогда. Я судорожно вздохнул, садясь прямо на землю, около ее могилы. Достав из-за спины букет одуванчиков, я положил их на могилу. «Не верю, не верю», — шептал я. — Ты должна была убить меня. Помнишь, ты говорила? Клялась, что убьешь меня, когда мы встретимся. Обещала... Ты — лгунья, Марлин. Лгунья. Ты соврала мне. Обманула. Зачем? Зачем?! — в сердцах крикнул я. — Я должен был погибнуть раньше тебя, ты не должна была умереть. Это несправедливо, — слезы застелили мои глаза, я ничего не видел. В груди у меня будто образовалась огромная дыра, ее вовек не залечить. Я чувствую такую отрешенность, огромную пропасть, будто сверху на меня давит камень, и я не в силах подняться. Я втоптан в грязь, погряз в глубокой яме, из которой не выбраться. Я потерял единственный луч солнца, я потерял смысл жизни. — Нет, нет, — я еще долго качал головой, руками зарывался в землю, сжимая ее в кулаках. — Когда ты поднесла к моим губам тот одуванчик, я загадал, что больше не хочу быть узником всего этого, хочу быть с тобой, встречать вместе закат и рассвет, просыпаться вместе. Хочу быть нормальным. Как же было глупо и наивно, — я прикусил губу до крови. Я не заметил как на меня легла чья-то тяжелая рука. Я неспешно обернулся, не обращая внимания, что на моих глазах все еще блестели бисеринки слез. Передо мной стоял мой брат. Его глаза опухли, они красные, я не сразу заметил, что он сжимал два конверта в руках. Мы долго смотрели друг на друга, пока он не прервал тишину: — Мы оба любили ее. Только по-разному. Она была для меня всем, — его голос дрогнул, а с глаз покатилась одинокая слеза. — Кто угодно, но не она. Она не должна была умереть. — Никто не должен был умереть, — хрипло ответил я. Хотел добавить еще что-то, но не смог. Огромный ком образовался в горле, перекрывая доступ к воздуху. Сириус молча всунул мне конверты в руки. — Мы нашли это в ее комнате. Мне жаль, Рег... Регулус, — неуверенно произнес брат. — Прошу, пока не поздно, очнись, Регулус. Это уже не игры. Это борьба не на жизнь, а на смерть. И это только первые потери. — Я... — ну же, скажи что-нибудь. Или ты так и продолжишь плакать?! Ответь! Сириус молча подошел и крепко прижал меня к себе. Одной рукой он гладил меня по волосам. Я чувствовал как он судорожно вздыхает, как ловит ртом воздух и сильно прижимает к себе. А я лишь обхватил его за пояс, не скрывая слез. — Почему она? — Я не знаю... не знаю, Рег, — тихо шептал мне брат. Мы простояли так довольно долго. Затем он отстранился и заглянул в мои глаза. — Я исправлю свои ошибки, — я вытер слезы и проговорил со всей уверенностью. — Нет, я не переживу и твоей потери. Прошу, Регулус... — жалобно попросил Сириус. Я как-то грустно улыбнулся, и еще раз посмотрев на брата, вихрем улетел наверх. 1981 год. Пещера. Говорят, что когда человек умирает, его мозговая деятельность продолжается еще семь минут. Перед походом в пещеру, я успел вскрыть конверты. Один из них был уже вскрыт и принадлежал мне. А второй... его написала Марлин, но так и не дописала. Я успел прочитать то, что она успела написать, а затем письмо оборвалось. Она любила меня. Она любит меня и всегда любила. Так же, как и я. Правда, она не дописала, но этого было достаточно. Было достаточно знать, что она любит меня. Все это время...как же судьба жестока. И от осознания всего этого, от осознания того, что она любила меня, это придавало силы и храбрости. Я должен был ответить за все свои грехи. И мне не было смысла оставаться и дальше на этой грешной земле. Последние мои семь минут были посвящены брату, которого я люблю всей душой, и одной девочке, с голубыми глазами и с одуванчиками в волосах... Pov Автор. Не каждая история заканчивается на хорошей ноте. На своем веку, я поведала множество историй, все они толковали о бесконечности мироздания, тайны любви, обмана и предательства. В моих глазах, история Регулуса и Марлин отражается именно так. И много на свете печальных повестей, но их повесть — печальнейшая на свете. Прошу, принесите одуванчиков на их могилы.