Gemini

Он не помнит, как открыл глаза. Конечно, был какой-то переход, конец главы и поворот страницы, чтобы начать все заново, но он не мог этого вспомнить. Он вспоминает Отдел Тайн, неоновые заклинания, танцующие в темноте, а потом вспоминает эту белизну, которая окружает его сейчас. Но он ничего не помнит о кромешной тьме. Затопленный белым светом, с небытием, которое не предлагало никаких секретов или тайн в белизне. Честное слово, совершенно белый. Он снова закрывает глаза, словно надеясь задремать, словно только что внезапно проснулся посреди ночи и теперь снова засыпает. Чернота так контрастировала с только что увиденной белизной, что темнота ослепляла его—сжигала. Ему требуется некоторое время, чтобы понять, что он не дышит. Он делает вдох, и воздух скользит в его легкие, как жидкость, но это не облегчает его—но в первую очередь не было ничего, что могло бы облегчить. Ему удается сесть и понять, что то, что он видел, не то, что есть на самом деле. Была ли белизна всего лишь его воображением, или эта комната—этот пейзаж—этот мир—всегда были здесь все это время? Ничего конкретного. Простая комната с тяжелой дверью и очень большим окном без занавесок, через которое лунный свет заливает полированный пол. Кровать, на которой он лежит, мягкая, но в ней чувствуется вежливая холодность незнакомца, как будто никто еще не спал в ней раньше. Стены не белые, как он первоначально думал, а из богатого темного дерева с красными драпировками. В его сознании расцветает еще одно воспоминание. Его зовут Сириус Блэк. Он никогда не осознавал, что забыл его до сих пор, поэтому он цепляется за это имя, как будто все его существо зависит от него. Он повторяет это про себя, пока не забывает, каково это-не знать его имени. Он свесил ноги с кровати. Он узнает эту комнату, но только ее тень—узнавание, как во сне, когда он уверен, что знает о ней все, даже имеет воспоминания о ней из прошлого, —только чтобы проснуться и понять, что никогда в жизни не видел ничего подобного. Но прозрение—нет, воспоминание—возвращается к нему. Здесь нет пробуждения, нет осознания того, что ничто не реально, потому что ничто не реально—и все же все истинно. Гарри. Голос, которым Сириус так дорожит (его смех был таким же, как у Джеймса), эхом отдается в его голове, но невидимые губы не произносят слов, которые он может вспомнить. Его сердце трепещет, когда он представляет себе искаженное ужасом лицо Гарри-ему всего пятнадцать лет, и он уже стал свидетелем двух смертей в течение года—и чувство вины ослабляет его. Он обхватывает голову руками, упиваясь воспоминаниями Гарри, как будто это все, что требуется, чтобы заставить их существовать. Он не мог просто оставить Гарри позади, даже не сказав ему всего, что он хотел сказать ему (Джеймсу), слова, которые, как он знал, Гарри должен услышать, но никогда не был благословлен. Он есть (был) Крестный отец Гарри и он оставили его позади. Когда Сириус наконец поднимает глаза от своих рук, он понимает, что пепельно-бледная темноволосая фигура, которую он видит, — это не его отражение. — Регул, — говорит он. Имя тяжело звучит у него на языке, а губы словно растягиваются, просто складываясь в слоги. Голос у него низкий и монотонный, ни сердитый, ни печальный—но бесстрастный. Его глаза быстро обшаривают комнату в поисках кого—нибудь еще—конечно, он был не один со своим братом-но безрезультатно. — Сириус, — бормочет Регул. Его голос, к удивлению Сириуса, знаком, потому что при жизни он забыл его за те безмолвные и пустые пятнадцать лет смерти. Внезапно у него онемело горло, и что-то внутри него защипало. — Где я? — резко говорит Сириус. — Что ты здесь делаешь? Он всегда представлял себе, как воссоединится с Джеймсом, когда придет его время, всегда представлял, как берет за руку своего лучшего друга и обнимает его до тех пор, пока слезы не высохнут и больше не будет причин плакать. Он никогда не ждал своего брата. Он никогда не хотел, чтобы это был его брат. — Не могу сказать, — признался Регул с тенью улыбки. — Это тебе решать. — А где Джеймс? — говорит Сириус, отодвигая загадку в сторону. — Он здесь, — заверяет его Регул. — И он ждет тебя. Но он сказал, что сначала я должен поговорить с тобой. — Он так сказал? — бормочет Сириус. Разве не к Джеймсу привязался Сириус, когда Регулус стал Пожирателем Смерти? Неужели Джеймс не знает, ради чего жил Регулус и как глупо отдал свою жизнь? И Джеймс, как никто другой, должен знать, как сильно Сириус негодовал (презирал?) его брат. — Почему? Регулус слегка пожимает плечами и виновато улыбается. — Он говорит, что так будет лучше для нас обоих. Он и так все понимает, — говорит Регулус. — И надо признать, нам еще многое предстоит наверстать. Сириус не отвечает. Вместо этого он немедленно вскакивает на ноги и шагает к широкому окну. Сквозь шепот лунного света он видит несочетаемый город, который бросает вызов реальности. Слева он видит Годрикову лощину—нетронутый и живописный дом Гончара—и все же чуть поодаль он видит причудливую деревушку Хогсмид, дым, поднимающийся из труб спиралями, а сразу за ней-Хогвартс. Его фантазии и святилища — все в одном месте. — Мы мертвы, — прямо говорит Сириус, словно убеждая себя в этом. — Может, мне подождать, пока он утонет? — говорит Регул. — Мертв, — повторяет Сириус. Идея оседает, но не с холодным потом или замиранием сердца. Как будто проглотил лекарство от простуды. — Значит, ты не хочешь сказать, — с горечью произносит Сириус, — Что даже после смерти мне приходится мириться с Пожирателями Смерти. Регулус закрывает глаза и тихо вздыхает. Где-то в глубине души Сириус чувствует, что должен чувствовать себя виноватым за такие слова, но он не знает почему, поэтому он считает, что это просто его наивная совесть. Он пристально смотрит на своего младшего брата, тем временем страшась своей судьбы, если он будет пойман в ловушку бессмертия с людьми, которые убили все, что он любит. Неужели после смерти нет справедливости? — Я не Пожиратель Смерти, Сириус, — говорит Регулус. — Очевидно, нет, учитывая, что ты мертв. Это лишает меня смысла быть Пожирателем Смерти, не так ли? — говорит Сириус. — Ты всегда указываешь на очевидное, не так ли? Регулус хихикает. Сириус хочет задушить его—или, по крайней мере, встряхнуть ребенка за худые плечи, потому что удушение больше ничего не даст—за то, что он так небрежно говорил о том, что разлучило двух братьев. Регулус, должно быть, видел, как в глазах Сириуса вспыхнуло негодование, потому что он протрезвел. — Смотри … — Регулус закатывает левый рукав и обнажает предплечье. Сначала Сириус вздрагивает и собирается отвернуться, воспоминание о Темной Отметине, выжженной на коже брата шрамом в его сознании, но вместо этого есть только бледная плоть—чистый лист, чтобы начать все сначала. — Что? — начинает Сириус, но запинается. Неужели шрамы больше не имеют значения после смерти? — Она исчезла, когда вы приехали сюда, или что-то в этом роде? — Она исчезла еще до того, как я умер, — сказал Регулус, проводя белым пальцем по белой коже своей белой руки. Сириус почти фыркает от недоверия; как будто Волдеморт заклеймит своих последователей клеймом, которое было просто временным. — Мне очень жаль, — наконец нарушает молчание Регулус. Слова, которые при жизни Сириус умирал от желания услышать, умер бы от желания услышать, только озлобили его в смерти. — За что ты извиняешься? — резко говорит Сириус. — Все, — отвечает Регулус. — За мой выбор. За то, что он Пожиратель Смерти. За то, что предал тебя. Сириус думает, что сейчас самое подходящее время для издевательского смеха, но он не из тех, кто предается мстительному удовольствию—его горло слишком распухло, чтобы издавать достаточно звуков. — И ты говоришь это сейчас? он хрипит. — Ты извиняешься сейчас, потому что понимаешь, что потерял из-за этого свою чертову жизнь? И тут его осенило. Регулусу, стоящему перед ним, всего восемнадцать лет, он еще ребенок и мертв. Сириус видит свое отражение в серых глазах Регулуса и видит, что, хотя шрамы, оставленные Азкабаном на его теле, исчезли, он все еще более чем на десять лет старше Регулуса—он все еще может видеть в своих собственных глазах тридцать шесть лет, которые он пережил в жизни, обветренные радужки, которые не принадлежат остальной части его тела, вернулись к молодости. Глаза Регула все еще были молодыми, еще не полными всего того, что могла дать ему жизнь, —и все же они больше не были глазами ребенка. Что-то в них изменилось, и Сириус еще больше осознает, как мало он знает о своем брате. Ему восемнадцать лет, маленький мальчик, и он мертв. — Ты был так глуп, — сдавленным голосом говорит Сириус. — Я знаю, — тихо говорит Регулус. — Ты служил убийце, тыслужил чудовищу, которое никого не заботило, тыслужил за несправедливость, которая вызывает отвращение, ты продал себя злу! — Я знаю. Его голос едва слышен. — А теперь, когда ты мертв … —Говорить за Сириуса стало труднее, — его горло распухло, и в голосе слышалось сожаление. — … ты понимаешь, что был не прав, хотя уже слишком поздно даже передумать! — Нет. Это единственное слово было как удар в грудь. Сириус делает глубокий вдох, как будто собирается погрузиться в глубокую ледяную воду. Регул вызывающе смотрит на него, в его глазах вспыхивает знакомый блеск невинного озорства. (Это почти заставило его снова казаться живым.) — Что ты имеешь в ввиду, — говорит Сириус, сгорая от любопытства и страха. -Время немного не то, — просто говорит Регулус, как будто он просто поправляет Сириуса в вопросе Заклинаний, а не в жизни Регула. — Я знал это еще до того, как умер. Довольно давно. Сначала Сириус думает обвинить Регула во лжи—в том, что он украсил правду, чтобы завоевать его расположение, —но, возможно, в смерти есть такое качество, что — поскольку смерть так бесспорна, неизбежна и честна—все в ее объятиях должны быть одинаковыми. — Не понимаю, — говорит Сириус. Регул колеблется, кончик его языка по — своему причудливо касается губ. — Я понял правду, — говорит он, — И умер за нее. — Как ты умер? — требует Сириус. Слова скрежещут у него в ушах, как камни. — Ты умирал от желания сделать семью счастливой? Чтобы вся семья гордилась тобой, как всегда? — Никогда, — ответил Регул. — Вообще-то…вся семья, наверное, назвала бы меня дураком за то, как я умер. — Ты тоже был дураком при жизни, — язвительно говорит Сириус. — Вся семья…кроме, может быть, одного. Сириус останавливается и снова поворачивается к Регулусу. Он не может поверить, как много он забыл о Регулус—лицо, голос, совершенно невероятную молодость, от которой он отказался—и особенно остроту его глаз, то, как его взгляд, казалось, говорил о многом—на всех языках—просто ожидая, что кто-то поймет. — Кто бы одобрил твою смерть? — говорит Сириус почти сухо. Это почти иронично, что они говорят о смерти, в то время как мягкое сияние серебра льется, и они—возможно—живы таким образом, что могут двигаться, дышать, говорить и позволять свету проникать внутрь. — А кто еще мне нужен? — спрашивает Регул. — Ты. Сириус чувствует, как у него перехватывает дыхание. — Я никогда не хотел, чтобы ты умер. Улыбка Регула расслабляется, и теперь она почти душераздирающая. — Спасибо. — А раньше ты в это верил? Что я хочу, чтобы ты умер? Сириус смеется, и его смех сдавлен непролитыми слезами. — Ты такой идиот, Регулус, если так думаешь. Полный дурак! И он не понимает, что сейчас у него на щеках слезы, как горят глаза, горит горло, горит лицо и как чертовски больно вспоминать, как много они потеряли. Второго шанса больше не было—Сириусу тридцать шесть лет, и он вдвое старше Регула, хотя их разделяют всего два года. Время потеряно—слова, смех, возможности. Они могли бы делить жизни, семьи, вселенные вместе, и теперь все, что они могли бы иметь вместе, — это смерть. — Ты мог бы получить все, — всхлипывает Сириус. — У тебя могла быть жена, или дети, или семья, или приключение. У тебя мог бы быть целый мир. И этот мир забрал его младшего брата. Он прижимает ладони к своим слезящимся глазам. Если бы он был еще жив, то горел бы от стыда за то, что проявил такую слабость к Регулусу. Он — старший брат. Он должен быть сильнее, жестче, храбрее, чтобы защитить своего младшего брата, и вот он здесь, рыдает. Вот он, мертвый, оплакивает своего брата, умершего пятнадцать лет назад. — Я потерял тебя, — говорит Сириус сквозь стиснутые зубы, от которых болят десны. — Я потерял тебя, как только попал в Гриффиндор, не так ли? Я потерял тебя и никогда не боролся, чтобы вернуть. Мог ли Сириус сказать что-нибудь такое, что могло бы изменить их трагедию? Возможно, одно слово, одна протянутая рука могли бы изменить ситуацию. Но сейчас не время радоваться или предаваться воспоминаниям. Все это кончено. Все эти моменты прошли. — Знаешь … — Регул замолкает и начинает снова; его голос почти сдался. —Знаешь, всю свою жизнь и даже сейчас я хотел бы быть тебе настоящим братом.—Его рука дрожит, но лицо такое спокойное (такое чертовски спокойное, как будто его ничто не беспокоит, как будто все в нем-ложь, но это не так, ты больше не можешь обмануть смерть). И эти слова так много значат для Сириуса, что они почти не имеют смысла, потому что он был так уверен, что никогда их не услышит. — Ты всегда был моим братом, — выдыхает Сириус. — Даже тогда, когда мы не могли с этим смириться. Даже сейчас. Если бы Сириус отвернулся—хотя бы на мгновение, —он бы никогда не увидел, как упала эта слеза. Но оно исчезло в мгновение ока, и Регулус предстал перед ним с сияющими глазами и нерушимой улыбкой—в смерти больше нет ничего, что могло бы причинить боль или сломать улыбку. — Но как же ты умер? — повторяет Сириус. Он не хочет слышать, но ему нужно знать, как будто его обязанности (его привилегия) быть братом не выполняются, пока он не узнает, почему его младший брат мертв. Регулус криво улыбается Сириусу—своей когда-то фирменной ухмылкой, и Сириус с ужасом осознает, что забыл это качество Регулуса в жизни. Что он на самом деле знает о своем брате? Как много он мог бы узнать, если бы они были вместе еще немного? — Наверное, стыдно говорить, — говорит Регулус. — Отец презрительно назвал бы это «Игрой героя» или чем-то в этом роде. — А ты был? — Нет, сомневаюсь, — добродушно отвечает Регулус. — Я не Гриффиндорец. Сириус понятия не имеет, как умер его младший брат, или его последние слова, или последние надежды, но он уверен—он знает—что не имеет значения, является ли Регулусгриффиндорцем или нет. Что—то в нем расслабляется, словно испуская вздох-бремя снято и мир восстановлен в нем. — По-моему, ты все еще герой, — говорит Сириус. Регул удивленно смотрит на него, а потом расслабляется. Эта улыбка на его лице—эта драгоценная улыбка, в которой нет ни тайн, ни слез, —заставляет Сириуса снова почувствовать себя настоящим братом. — Давай я тебе расскажу, — говорит Регулус. И небеса оплакивали звезды.