Контроль

      — Не смей отрывать бёдра от постели, — Серёжа уверенно приказывает и жёстко вглядывается в лицо Олега. Волков кивает сдержанно и молча. Не поднимать бёдра. Хорошо.       Олег лежит на постели, его руки подняты, правая сжимает запястье левой, а та неподвижно остановилась на изголовье кровати. Это было самое первое условие — Олегу нельзя трогать Серёжу руками, пока он сам не попросит. И теперь новое непреложное указание. Разумовский опирается на колени по разные стороны от ног Олега, краснеет щеками и даже скулами, его брови изломаны в сладко-судорожной истоме, пока он вынимает из себя три собственных пальца. Прекрасно.       Да, Олегу странно и непривычно принимать участие в сексе так — совсем неподвижно. Но он будет слушаться Серёжу сегодня, не потому, что его так долго и упорно учили выполнять приказы, и даже не потому, что выполнять приказы Серёжи приятно. А потому что вспотевший, возбуждённый до неприличия и дрожащего дыхания Разумовский так сильно нуждается в контроле над ним и над ситуацией, что грехом было бы не дать ему такую возможность.       Десять или пятнадцать долгих минут, пока Серёжа растягивал себя, превратились для Олега в мучение. Разумовский навис над ним, завёл руку за спину и всё пытался отвернуться, скрыв глаза за волосами. А Олег смотрел, бесконечно смотрел на сосредоточенное упрямое лицо, а затем — на искажённое от привычно-тянущих ощущений. Серёжа жмурился стыдливо, закусывал губу, и всё равно сквозь тяжёлые выдохи у него прорвались два сдавленных стона, когда рука сзади двинулась резче, чем было нужно. Волков не пошевелился, как и было приказано, но дыхание его тоже потяжелело, а стоящий член дёрнулся, и перед глазами пронеслась тысяча видений: как он хватает Серёжу за руку, лижет его укушенную губу и нежно гладит шею, а потом ласкает до дрожи. В левое запястье Олега его собственные пальцы вдавились тогда до белых отпечатков.       Олег восхваляет свою выдержку, когда Серёжа скользкими от смазки пальцами, только что бывшими в нём, касается члена Волкова, аккуратно смыкает пальцы в кольцо и делает несколько движений вниз-вверх. Приходится прилагать усилия, чтобы не вскинуть бёдра навстречу лёгким, но так ярко ощущающимся после долгого отсутствия любой стимуляции прикосновениям. Серёжа ухмыляется одной стороной рта и игриво проводит подушечками пальцев по головке.       — Ты красивый, когда я сверху.       Олег вдруг обнаруживает, что его челюсть последние пару минут плотно сжата, и расслабляет мышцы лица. Серёжа передвигается чуть повыше к изголовью, седлает Олега так, что их члены соприкасаются, чуть вздрагивает и наклоняется к чужим губам. Его взгляд шальной и возбуждённый, он хватает Олега за волосы чистой рукой, облизывает искусанные губы и целует Волкова смазанно, быстро, так же скоро и отстраняясь. Олег пытается потянуться вслед, но Серёжа снисходительно качает головой.       — Давай пока без этого.       — Серёжа…       — Тихо.       Лицо Разумовского очень быстро становится серьёзным, когда он снова берёт в ладонь Олегов член и направляет его в себя. Серёжа слишком зажат, и Олег прекрасно это чувствует, когда тот насаживается осторожно и медленно. Сейчас его мальчика следовало бы обнять, окутать собой, защищая от целого мира, зацеловать в чувствительную шею и позволить расслабиться в его руках… Но сегодня они играют по другим правилам.       — Олежа… — шепчет Серёжа, когда Волков в нём наполовину. И вот тут уже сводит мышцы бёдер и ног, не хватает воздуха. Серёжа снова сильно закусывает губу, отрывает кусочек нежной кожицы, и нижняя губа начинает кровить. Олег подаётся вперёд насколько может, но руки от изголовья не убирает — правила есть правила. Поэтому Серёжа сам слизывает с губы кровь, останавливается, держась на весу и отчаянно смотрит на Олега, но вот помощи же ни за что не попросит.       — Ты слишком зажатый, — сквозь зубы выдыхает Олег, пытаясь не простонать.       — Прости, — взгляд виноватый. — Поторопился слишком. Но ты же знаешь, день напряжённый, а мне… Так нужно было… У нас давно не было…       Серёжа всё чаще срывается на выдохи, опускается медленно, с чувством, и Олег чувствует горячую пульсацию внутри него — боже…       — Разрешишь руки?..       — Нет.       Волков почти злится. Упрямец же, ну упрямец — ни себе, ни людям.       — Я пока со всеми инвесторами сегодня созванивался, об этом моменте только мечтал, — Серёжа смотрит на удивление смущённо, когда его ягодицы соприкасаются наконец с бёдрами Олега, но говорить продолжает, потупив взгляд. — Такой свободный вечер, думал, чтобы… Достать наручники и уложить тебя без права выбора… Хотя ты бы всё равно не отказался, да? И потом только вспомнил, что наручники мы сломали на прошлой неделе. Помнишь, ты обещал новые купить? И где же они? — Разумовский наклоняется к лицу Олега и намеренно сжимает его в себе, выбивая из мужчины задушенный хриплый стон.       — Ты… Так много болтаешь, — ухмылка намеренно снисходительная, но вымученная.       — Ох, правда? — улыбается Серёжа, чуть склоняя голову к плечу — одновременно нежно и с вызовом. — Ты хотел бы заняться не разговорами?       Серёжа двигаться начинает осторожно, на пробу, и ему сложно поначалу расслабиться, но Олег смотрит на него так тепло и успокаивающе… И Серёжа вспоминает, что контроль всё ещё на нём. Поэтому дергает бёдрами резко, зажмуривается и выдыхает от ощущений, зажимаясь снова. Это так красиво-мазохистично, что Олег не может оторвать взгляд расширившихся глаз.       — Всё хорошо, — с ума сойти, он ещё Волкова и успокаивает! — Я так хочу…       И Серёжа делает так, в рваном ритме приподнимается и вновь опускается, почти болезненными толчками полностью принимая в себя член. Его собственный во время этих движений покачивается, блестит смазкой, стекающей с головки вниз, по всему стволу и яичкам, и уже образовавшей лужицу на чужом животе. Серёжа не открывает глаз и не трогает себя, упираясь ладонями в грудь Олега, а рыжие волосы почти полностью скрывают лицо. Новое жгучее желание — откинуть их подальше, удерживать между пальцев, а ещё лучше завязать небрежно в хвост… Но Волкова уже терзают мысли о том, что этим вечером он почти вуайерист — удостоен только чести наблюдать, как Серёжа его в некотором смысле оттрахает.       Разумовский вдруг вскрикивает и замирает, напрягается всем телом.       «Господи», — всё, что способен думать Олег, пока Серёжа дрожит беззащитно, словно от холода, сжимает Олега внутри, удерживая себя на грани оргазма. — «Господи, какой же ты…»       Сломленный, наверное. До трепета красивая, изломанная спазмом фигурка, светлая кожа, хрупкие плечи в веснушках, дрогнувший кадык, — такое и в музее не увидишь, это искусство первородное, дикое наполовину, а наполовину самое человечное, что можно вообще представить. И такое же необузданное, невероятное по силе, как огонь, пожар, пылающий этими рыжими волосами…       Волосы, прилипшие к потному лбу, Серёжа наконец откидывает, когда спазм проходит. Снова почти выпускает из себя чужой член и насаживается обратно — как будто и не было никакой самостоятельной мазохистичной сцены. Олег наконец понимает, как именно сегодня хочет Серёжа. Жёстко по отношению к себе, минимум ласки, и поэтому никаких прикосновений, поэтому так хотел урвать себе мнимый контроль (хоть какой-то, на самом деле). Хотел почувствовать себя главным и при этом вот так поиграть со своей выдержкой — да что там, и с выдержкой Олега тоже. Хотя знает же, и знает наверняка, что Волков не сделает ничего против его воли, и слушаться будет, и каждый приказ выполнит досконально, о чём бы ни шла речь, на самом деле. Пойдёт и на казнь, и на смертный бой, и жить тоже будет только для Серёжи, своего Серёжи.       — Серый, — выдыхает Олег в приступе неожиданно нежной, до гулкой боли в груди самоотверженной любви.       — Олеж, — измученный любимый голос подрагивает, когда Серёжа наклоняется для ещё одного едва ощутимого поцелуя, а ладонью проводит по отросшей жёсткой щетине — и Олег к тёплой руке жмётся, ласкается, пока может, как самый преданный пёс.       — Разреши коснуться… Прошу тебя.       Разумовский даже не отвечает, только дышит тяжело прямо в губы чужие, елозит задницей и стонет от удовольствия, накрывающего медленно, как тяжёлая вязкая волна. Ему снова хочется кончить, но он делает ещё пару движений, скользит рукой по своему члену и вдруг пережимает его у самого основания сильно, до боли, и снова обрывает оргазм. Серёжу трясёт всего, он сжимает Олега слишком сильно, из-за мгновенной слабости не может удержать свой вес на одной руке и падает на грудь Олега. Его высокий стон становится похожим на скулёж куда-то в потную олегову шею. Дрожь унять уже невозможно, и на глазах чувствуется предательская влага, пока рука безвольно соскальзывает с собственного пульсирующего члена.       — Олег, Олеж, родной, пожалуйста, — шепчет исступлённо Серёжа и прерывается на всхлип. Он не в состоянии сказать, чего именно хотел бы. Сейчас он хотел бы чего угодно, если бы это с ним делал Олег.       Олег, кажется, всё понимает и без лишних слов. Освобождает наконец руки — на левой уж точно останется синяк от своих же пальцев, — и первым делом гладит Серёжу по волосам.       — Всё хорошо, ты был таким чудесным… Правда, ты умница, мой самый любимый, самый хороший…       Олег выцеловывает пылающее ярко-красным ухо, утыкается носом в рыжие пряди, гладит серёжину дрожащую спину — его кожа там холодная, и щемит сердце от того, как хочется обнять его, прижать к себе и окружить теплом всего, такого родного и жаждущего любви — да, так извращённо жаждущего, но кто Олег, чтобы осуждать? Ладони добираются до поджарых ягодиц, и Волков без особых усилий Серёжу приподнимает так, чтобы выйти из него. Разумовский чуть постанывает и совсем безвольно распластывается по сильному мужскому телу, обнимая Олега за плечи.       — Так устал, родной… Зачем ты так с собой?       — Очень хотелось, — Серёжа приподнимает голову, и Олег разглядывает его лицо — глаза покрасневшие и немного слезятся, между бровей складки, на губе подсохла кровавой корочкой ранка, а во взгляде всё та же потребность. — Тебя хотелось.       Олег целует его мягко, как только может, потому что Серёжа его запас терпения уже почти исчерпал, пока объезжал неподвижного, а вот сейчас… Сейчас рыжие длинные ресницы так трепетно подрагивают, пока Разумовский податливо открывает свой рот для поцелуя.       — Серёженька, — шепчет Волков, и они продолжают целоваться исступлённо, наконец-то дорвавшись до губ друг друга. Все предыдущие запреты кажутся такими нелепыми. Поцелуй становится всё откровеннее, Олег действует всё напористее, и Серёжа стонет просто восхитительно.       Олег подхватывает Серёжу под задницу, пытается принять сидячее положение, и у них это выходит неловко — Олег подбирается назад, толкаясь пятками, а Серёжа ползёт вслед на коленях, недовольный, что пришлось разорвать поцелуй.       — Хочу целоваться, — возмущается он. — И хочу тебя, хочу тебя, хочу тебя.       Олег наконец садится удобно, тянет Серёжу к себе за поясницу.       — Сейчас всё будет.       Но Волков ещё немного медлит, зацеловывает Серёжу всего, как и хотел — щёки, потные виски, плечи и тонкие подрагивающие пальцы рук, добирается до его шеи и вылизывает её, пока Разумовский выгибается в его руках, запрокидывает голову и бесконечно стонет, не сдерживаясь. Именно то, что было нужно им обоим.       — Олег! — Серёжа вскрикивает жалобно, когда мокрый жадный рот принимается за его соски. Он стоит на коленях, возвышаясь над Олегом и склонив к нему голову. Волков ласкает чувствительную тёплую кожу и смотрит снизу-вверх, и смотрит он совершенно непередаваемо — будто Разумовский его единственное божество. Ладони Олега шершаво оглаживают его поясницу, ягодицы и бёдра, прижимая к себе — и Серёжин член трётся об олегову грудь, и это больше невыносимо. — Олег, хватит!       — Неужели? — улыбается Олег, и Серёжа находит очень странным веселье в подобной ситуации. — Пока ты изгалялся над моим телом, как хотел, я тебе так не говорил.       — Олег, я… умоляю тебя…       Волков улыбаться перестаёт. Кидает взгляд из-под бровей на просящее лицо и тянет Серёжу вниз, заставляет вновь оседлать себя.       Серёжа сдавленно стонет и обнимает Олега за шею беспомощно:       — Давай уже… Пожалуйста.       И Олег снова молча выполняет просьбу. Аккуратно обхватывает друга за талию и бедро, начинает поступательные движения и входит в чёткий ритм, когда на каждый толчок следует выдох-стон прямо в ухо. Очень, очень скоро Серёжа вымученно тянет:       — Мне ещё… Совсем… Чуть-чуть…       Олег опускает Серёжины ягодицы максимально, с оттяжкой, и тот вздрагивает крупно, полузадушенно вскрикивает. Он бьётся дрожью в сильных объятиях и долго, долго кончает, не прикасаясь к своему члену.       Олег проговаривает ему на ухо спокойно и поощряюще:       — Умница, родной. Ты у меня такой хороший, самый любимый, чистое золото…       И кучу других сопливых глупостей, пока может, но Серёжа так долго конвульсивно сжимается вокруг его члена, что Олег обрывает всю похвалу и кончает тоже, шумно дыша в любимый потный висок.       — Прости…       Серёжа справляется с одышкой и смотрит на него с шальной улыбкой.       — Всё нормально. Так люблю тебя. Устал смертельно.       И Олег готов поспорить, что отрубается Разумовский прямо в эту же секунду — похоже, после такого эмоционального и физического истощения сил нет больше ни на что. Ну что ж, душ Волков примет и сам, а потом Серёжу обязательно разбудит, чтобы привёл себя в порядок. А пока у него есть минимум полчаса на спокойный сон.