юдоль

Свет. Света не было. — Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижуненавижуненавижу! — бил его ладонями, куда ни попадя, пока надрывающееся тело держали сильные руки. — Ты всё испортил, ты всё испортил! — отталкивал, отбрыкивался. Рыдал. —… не смогу без тебя… Слышал его быстрый шёпот. Его извинения. Чувствовал его. Его поцелуи. По всему мокрому лицу, по дёргающейся шее, по нервным плечам, по показавшемуся из-под одежды клочку груди. И дальше — тонкая ткань дорогой рубашки. Мялась, шелестела, пластмассовые пуговки поскрипывали, когда их вытаскивали из петель. Не видел его. Совсем. Может, Чонгук тоже его не видел? Он больше его не видел? Может, они потеряли друг друга. Тэхён задыхался от плача, громко икая, пытался закрыть рот ладонью. От мужчины. От этой бушевавшей истерики, что просачивалась в него сквозь поры. Или это он был виноват. Отравлял кислород своим криком. Света не было. Были его крепкие руки, тёплые губы. Они находили все слабые места. По-прежнему. В ямке под левой ключицей, и тело судорожно вздрагивало, покрываясь мурашками. Реагировало на него. По-прежнему. —… безумно тебя… Шёпот. Его близость, давяще желанная, по которой он так соскучился. Его запах — апельсин, запеканка по-французски, их родной дом, кристаллы стирального порошка. Чонгуком пахла их ледовитая простынь. Чонгуком пах Тэхён. Его раздевали с какой-то остервенелостью, как тогда, десять лет назад, когда в пять утра они пьяные и счастливые вернулись с празднования собственной свадьбы. Грандиозное торжество, вдвоём полчаса резали здоровенный торт, и гости едва уместились в самом большом зале ресторана. Чонгук был так взбудоражен, Тэхён это видел. Как искрились его глаза, как губы устали улыбаться, но он не мог перестать. Потому что он любил его. Чонгук любил его до беспамятства, говорил так всегда. И в их первую брачную ночь они занимались любовью четыре с половиной часа, совершенно потерявшись во времени, друг в друге. Тэхён дрожал только от одной мысли, что они создали семью. Они стали настоящей семьёй. Им было по пятнадцать. Мама называла их детьми. Встретились на благотворительной ярмарке, Тэхён продавал имбирные пряники. Чонгук поинтересовался, почему они были в форме новогодних ёлок (на дворе расплавили июль), а тогда-Ким устало буркнул: «Чтоб ты спросил». Чонгук спросил его через семь лет, хотел ли он стать его мужем. Во всей этой романтической мишуре: цветы (шаблонные орхидеи, но Тэхён так любил их. В магазине не нашлось поштучно в бумажной или какой-нибудь ещё красивой упаковке, поэтому Чон купил семь разноцветных горшков), ароматические свечи (превратили комнату в апельсиновый сад, а Чонгук почему-то не догадался, из-за чего Тэхён брал только этот запах), запеканка по-французски, которую он потрудился приготовить самостоятельно, хотя совершенно не умел это делать (пересолил. «Влюбился, что ли?» «До беспамятства, Тэ») Напев «can't help falling in love» Элвиса. Шептал ему прямо в ухо, пока они медленно двигались в такт его а капелла, и держал тёплую руку, ведя в танце. А потом встал на одно колено и предложил ему свою. И своё сердце. «Если тебе не нравится, мы можем выбрать другое вместе», — в открытой коробочке блестело кольцо из белого золота с бриллиантом. Тэхён вспоминал, как его бросило в жар на одной какой-то оглохшей вечеринке ещё лет пять назад, когда пьяный Чонгук нацепил ему на правильный палец узкую силиконовую резинку и долго целовал тыльную сторону ладони. «Чонгук…», — смотрел на него, глаза застилали слёзы. «Чересчур сопливо? Понимаю, сам еле держусь». Опускался к нему на пол, и они стояли на коленях друг перед другом. Снова совершенно потерянные. Снова друг в друге. Рылся в карманах, а там гремела только связка ключей от их уже общей квартиры. Они сто лет были вместе, успели устроить быт, клеили обои и красили потолок, у Чона выявилась аллергия на краску, но он с опухшим носом стойко помогал любимому с ремонтом их тёплого дома, хотя тот уговаривал его угомониться. «Если тебе не нравится, мы можем выбрать другое вместе», — Тэхён продевал его безымянный палец в огромное металлическое кольцо от ключей. «Мне всё нравится», — шептал тот в ответ. И это снова — они. Были провалившиеся друг в друга, растворившиеся друг в друге, были сцепившиеся, скомканные тела. Часы еле слышных стонов и громких мокрых поцелуев. Хлопковая простынь, и Чонгук случайно порвал её пяткой. Господи, они расхохотались прямо во время секса! «Репетиция брачной ночи?» «Наверное, одной будет мало? Как думаешь?» Любая последующая такая ночь была первой брачной. После свадьбы — повторение пройденного. Супруги. Кольца и штампы в паспортах, медовый месяц в Констанце, продлившийся полгода. Город успел надоесть. Через девять с половиной лет Чонгуку надоел Тэхён, а тот всё пытался разнообразить их семейную жизнь. Не давал бытовухе сожрать её. Свидания, какие-то посиделки, всякие милости, подарки без повода, романтические вечера дома (даже перед телевизором, пока по нему крутили «Сумерки»). Приелось, наверное. Тэхён сам так решил, побоялся спрашивать. Чон отдалился. Зашивался на работе (вроде), иногда ночевал там. Тэхён дал ему время, больше пространства, свободы, думал, что такое бывает. Люди устают друг от друга, даже если любят до беспамятства. А потом общение свелось к минимуму. Больше не было свиданий, каких-то посиделок, всяких милостей, подарков без повода, романтических вечеров дома (даже перед телевизором, пока по нему крутили «Сумерки»). Больше не было поцелуев, разбросанной по полу одежды. Почти вспыхнувшей простыни. Перестал провожать его с утра, потому что сам уходил раньше (предпочёл давящей тишине салона чонова автомобиля стонущую давку в автобусе). Перестал встречать его по вечерам, потому что Чонгук приходил в третьем часу ночи (иногда вообще ведь не приходил). В офисе были люди, много людей, они болтали без умолку, и порой можно было услышать слова, которые Чонгук так часто говорил ему: веселился «до беспамятства» задолбался «до беспамятства» напился «до беспамятства». Дома осталась пустота. Их квартира замолкла, ослепла, оглохла. Тэхён псевдоромантично сравнивал её с отелем, где они только спали (уже не вместе) и ели, уже не вместе, но хотя бы из одинаковой посуды. У них были парные тарелки, только его в конце концов всё-таки разбилась — выскользнула из пальцев, пока он мыл посуду. На счастье? Он рыдал по полночи в ванной, но в этом не было никакого смысла. Ему некого было будить шумом, никто за него не боялся, не волновался, не ломился к нему, срывая с петель дверь. Никто не спал в их общей мягкой постели. Чонгук спал на неудобном офисном диване. Чонгук, кажется, разлюбил его. Память к нему вернулась. Он вспомнил, что когда-то они вообще не были знакомы. Когда-то они совсем ничего друг для друга не значили. Может, он встретил кого-то другого. Кого-то, кто оказался лучше, красивее, умнее, веселее, ещё там как-нибудь. Может, он думал о разводе. Однажды Тэхён застал его копающимся в коробке с документами, у него душа ушла в пятки. «Где моё страховое?» «В синей папке» «Бардак какой-то тут». Бардак был в их жизни. Тэхён бы припёр его к стенке и в лоб спросил обо всём, если бы ему хоть однажды хватило смелости услышать «разлюбил». Без него не было света. Чонгук стал огромным пластом жизни, он стал её основой, и какое-то время Тэхён наделся, что тоже был основой жизни Чонгука. Что они были неотъемлемой частью существования друг друга. Придумали колесо — сделали ему машину. Настроили Лондон, Париж — пустили между ними венку Ла-Манша. Чонгук родился на три месяца раньше, выпендривался и говорил звать его хёном, а Тэхён первое время звал его придурком, пока тот ухаживал за ним. Потом целовал его придурочное лицо, его придурочную шею. В шестнадцать Чону подарили машину, и там случилась их первая близость. Неуклюжая и нелепая, но Киму хватило мозгов осознать, на какой уровень они вышли. «Я уверен, что люблю тебя», — признавался Чонгук шёпотом, толкаясь между его ног. «У тебя экстаз» «Мог бы просто сказать, что тоже меня любишь, вредина». Тэхён сказал ему об этом через полгода, на рождество. Зачитал целый тост, от которого Чон разрыдался и опрокинул четыре шота водки на голодный желудок, как идиот. Ким дразнил его плаксой до выпуска из школы. Любя. — Прости меня, Тэ. Я люблю тебя, всю жизнь любил. Тэхён думал, что у него не получилось стать для него хорошим мужем. Не получилось стать для него домом, куда захочется возвращаться. Зато у Чонгука всё получилось — от него не было сил даже уйти. Погряз в нём. Утонул. А все им завидовали: «Такие вы не разлей вода». Не сожги огонь. Не разлучи смерть. Он просил в церкви, сентиментально полагаясь на что-то высшее. Но их разлучала любовь. Парадокс. Снова был внизу, почти на коленях, у самых его ног, позволяя раздевать себя. Больше не отталкивая. Не мог его отталкивать — противилось всё естество, Чонгук был его сердцевиной. Её разъедала боль. Гремела пряжка ремня. «Вжик» молнии на ширинке. Гнездо дорогой одежды. Практически голый. И это — снова всё. Снова — они. Чонгук укладывал обе его руки себе на плечи, замедляя свой этот идиотский порыв. Напугал его. Проклинал себя. Любил его. Его. До беспамятства. — Ты меня?.. Ты меня ещё любишь? Я ненавижу тебя, я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижуненавижуненавижу, и твои идиотские руки, и придурочное лицо, и дебильную шею, и всё твоё огромное тело, от которого невозможно сбежать. Ненавижу столько тебя во мне, ненавижу, что не могу без тебя жить. Тэхён закрывал глаза. Он хотел купить машину. Свою собственную, начал откладывать деньги, записался в автошколу, но из триллиона дорожных знаков ему почему-то запомнились только стрелки кругового движения. Последний их разговор дольше десяти секунд случился в чонгуковом автомобиле (нажитое в браке вроде? Но у Тэхёна язык не поворачивался сказать, что он был общим), когда муж подвозил его до офиса. Редкость нынче. В тот день Тэхён заметил, что Чон перестал проверять, пристегнулся ли он. Возможно, ему стало достаточно услышать щелчок. Даже если это был взведённый курок. Демонстративно надел наушники. Взял самые простые, дешёвые, ему предлагали какие-то навороченные с шумоподавлением, но ему нужен был шум. Шум чонгукова голоса, только его уже долго не было слышно свозь шёпот Элвиса. «Что это?» — Чон кидал взгляд на прозрачную папку, высовывавшуюся из его сумки. Она просвечивала распечатки дорожных знаков. «Хочу сдать на права» «Зачем?» «Чтобы купить машину и водить её самостоятельно, Чонгук» «У нас уже есть машина» «Я хочу свою» «Уже выбрал какую-нибудь?» «Мне нужно накопить хотя бы десять миллионов, чтобы что-нибудь присмотреть» «О чём ты говоришь? Ты можешь купить любую хоть сейчас» Но Тэхён не мог. Ни черта не разбирался во всей этой автомобильной шелухе, ему нужна была помощь, чтобы его не надурили в салоне, впарив какое-нибудь ведро, в котором сразу бы отказали тормоза. Только Чонгук не говорил: «мы можем», не предлагал всё сделать вместе, потому что они больше ничего не могли. У них застряла педаль газа. Вопрос был не в деньгах, конечно не в них. А может, и в них. Псевдосамостоятельность. Чонгук зарабатывал в разы больше, для него мало чего значила покупка машины, почти любой (по поводу спорткара он бы наверняка просто разволновался. Или уже нет?). Тэхён хотел меньше от него зависеть (пытался). Но какой был в этом смысл? При разводе, мирился он (пытался мириться), всё равно началась бы унизительная делёжка. А почему нельзя было поделить чувства? Им бы сполна хватило тэхёновых, он захлёбывался ими. До сих пор. До сих пор один Чонгук будоражил в нём каждую пылинку, до сих пор. Семнадцать лет. Потом стукнет тридцать, сорок, пятьдесят, сто, и Чонгук по-прежнему будет дождём бензина на все его изрубленные щепки. Если бы он сам… Если бы Чонгук сам завёл этот разговор — о том, что между ними происходило, было бы в тысячу раз легче. Это на нём была вся ответственность, думал Тэхён, только он обо всём знал и целенаправленно, видимо, не делился. Наказывал? А за что? В самом начале Тэхён ведь спрашивал его. Он ведь спрашивал его! Скажи мне, в чём дело? Я обидел тебя? Что я сделал не так? Но Чон как будто не слишком заинтересованно мычал что-то под нос, нечленораздельное, из звуков не складывались слова. Из них не складывалось «ты виноват в том-то…», это всё усугубляло. Хотя бы не «я тебя больше не люблю», выдыхал он. Чуть-чуть попускало. Только «я по-прежнему…» он тоже не улавливал. У них ничего больше не складывалось. Чонгук прижимал к себе почти обнажённое тело. На нём остались нижнее бельё и белые носки. Они стояли в куче скомканной одежды, которая наедалась пылью. Жадно. Света не было. Была тишина. Он не слышал, как мужчина дышал. Не видел его лица. Что он хотел от него? Спросить за «супружеский должок»? Быстрого перепихона. Затушил все свечи, наверное, специально, чтобы тоже не различать его лица. И все эти его очередные клятвы, разве они были правдой? Ушлые. Поверить ему, что любовь так быстро вернулась (она уходила?), что всё у них снова как раньше, опять делить с ним постель, как будто полгода подвешенного состояния оказались просто надуманными. Это всё Тэхён. Истеричка, нафантазировал. Он пришёл позже обычного (ещё-ё-ё позже), прекрасно помня, что была за дата. Полузимний ноябрь, землю припудрило грязью. Наследил у порога, оттуда куда-то делся коврик. И тюль с кухни куда-то делся. А куда? Ему хватило увидеть только три (из десяти, он подозревал) разноцветных горшка с орхидеями: синий, белый и серый; кухню всю в тепло-оранжевом; хватило учуять апельсиновые ароматические свечи вперемешку с запечённым мясом; на столе скатерть, неярко-зелёная, почти жёлтая, приборы на двоих, бутылка вина — этого было достаточно, чтобы сильнее прежнего пожалеть, что он всё ещё не сдал на права. Захотелось сбежать отсюда. Сбежать из их общего дома, сделать так же, как он. Будто они должны были сесть за этот стол, поесть этой еды и выпить этого вина — притвориться, что ничего не случилось. Чонгук постарался. Из кожи вон лез, наверное. Наверное, мясо в меру солёное. «Ты поздно», — негромко начинал Чон, поднимаясь со стула. «Много работы», — Тэхён ослабил галстук и стянул пиджак. «Тебя кто-то подвёз?» — спросил так, будто не видел из окна, что он приехал на чужой машине. «Да. Коллега» Господи, клоунада! Его подбросила сестра Чимина! Она работала в соседнем отделе, у неё были муж и двое детей! У Тэхёна, кстати, тоже был муж, с которым они… Не разлей вода. В целом. Он знал, к чему всё шло. Они добрались до кульминации. «Тэ, ты?..» Ну давай, спроси меня, думал он, спроси меня, изменил ли я тебе. Изменяю ли я тебе. Спроси, позволил ли я кому-либо, кроме тебя, дотронуться до себя. Спроси, всё ли у нас серьёзно, или это так, удовлетворение потребностей. Пообещай обязательно всё простить, давай, Чонгук. Давай, спроси меня, встретил ли я кого-то другого. Кого-то, кто оказался лучше, красивее, умнее, веселее, ещё там как-нибудь. Спроси меня, думаю ли я о разводе. Спроси, Чонгук, и мы разойдёмся в эту же секунду. «Ты ужинал? Голоден?» — Так не хватает тебя… «Я сыт по горло» «У нас сегодня десять лет», — напоминал супруг. «О, поздравляю. Желаю счастья, здоровья, — Тэхён ходил из комнаты в комнату. Нервно умылся в ванной, забрызгав белую рубашку, возился с застёжкой на часах, с запонками. — Уюта, тепла в дом. Любви» Его безразличные пожелания сыпались в углы их остывшей квартиры. «Я приготовил запеканку. Правда, она уже холодная», — Чон не обращал внимания на чужую язвительность. Если быть честным, на что он вообще его обращал? «Можешь мне просто льда из морозилки наковырять, Чонгук» «Тэ…» «Заткнись, — Тэхён выставлял вперёд руку, остановившись в полутьме коридора. Так и не зашёл на кухню, отшатнулся, будто его сносило ударной волной. — Закрой рот. Как ты меня достал, Чонгук. Можешь и дальше делать вид, что я — сраное пустое место, незачем вся эта показуха. Здесь никого, кроме нас» Он вспоминал, как недавно им пришлось посетить один банкет на работе Чона и притворяться, будто их брак не трещал по швам. Будто он сам не трещал по швам, когда Чонгук, как подобало директору, представлял ему своих новых сотрудников, выгодных партнёров, держа руку на его талии. Они сошли за идеальную семью, Чон показывал пример своим подчинённым. Тэхён впервые тогда осознал, насколько он сам ему подчинялся — не хватило смелости (сил?) остановить весь этот фарс. Сказать им всем, что их облизанный руководитель оказался грёбаным трусом. Что он всё рушил, что он всё портил, что он топтался по его костям, как по ортопедическому коврику, и у него кишка была тонка нормально поговорить с человеком, который любил его семнадцать лет. «Ты не…» «Заткнись, я сказал» Всё. Он думал, всё. Конец. Может, они были просто этапом друг для друга — не этой проклятой целой жизнью. Необъятной. Дёргались руки. Да. Они хотели прикоснуться к Чонгуку. Нормально, это нормально. Так быстро не бывает. Но он обещал себе научиться жить, дышать, быть без Чона. Обещал себе не слушать никакую его ложь (зачем она? Поддерживать статус примерного семьянина? Зачем? Он бы подождал год-два и нашёл себе другого, и не так важно, что у Тэхёна всё нутро сворачивалось от мысли, что кто-то чужой ляжет на его половину постели, с его половиной). Обещал себе оправиться. Честно. Подбадривал себя, мол, на земле, вообще-то, было восемь миллиардов человек, разве среди них не нашёлся бы хоть один, что полюбил бы его? Как Чонгук обещал когда-то. Какова цена всем его клятвам? «Тэхён», — Чон зачем-то тушил одну свечку пальцами. «Ты — эгоист, Чонгук. Разлюбил, но не хватило смелости признаться? А это всё что? За каким чёртом ты всё это устроил?» «Я тебя не разлюб…» «Ждал меня? Даже спать не лёг, — у него тряслась челюсть, — сильно устал? Квартира блестит, хозяюшка, — лицо кривилось в непонятной гримасе. — Цветочки красивые купил, свечки, вино, а зачем? Это необязательно, Чонгук, не нужно, правда. Хватит и пачки презервативов, смазки, ты же просто секса хочешь?» «Нет, господи, Тэ, мы…» «Какие ещё мы?», — тяжело дышал. Нервы. Молчи. У тебя хорошо получается. Окончательно вымотался. На работе и дома, а у него не было тихой пристани, только вязкое дно некогда счастливой семейной жизни, там затонула их космическая близость. И Тэхён вместе с ней, наверное. Нельзя было его слушать, нельзя было сюда возвращаться. Всё вокруг напоминало о прошлом, и Чонгук — его обескровленное воплощение, его отражение. В осколках. Но боль заключалась даже не в том, что он как-то там жестоко поступил — между ними оставалось всего несколько шагов, и Тэхёну их до сумасшествия хотелось сделать. Шесть или семь, он неосознанно рассчитал. Четыре, если сорваться на бег. Сорваться на бег — и им снова по шестнадцать, они снова на заднем сидении чонгуковой машины, свет снова слепо лижет полуголые тела, и окна запотевают, как в теплице. Между ними только разница в три месяца и восторг влюблённости — не разруха душ и опустошение тёплого дома. Он ему больше не верил. Не стал для него тихой пристанью, даже сраной жилеткой («Что происходит, Чонгук?»), наверное, Чон искал её в ком-то другом? («Ничего») А Тэхёну в ком надо было поискать? Супругу не нужны были никакие его бумажные кораблики и жалкие сопли-слёзы. А цветы и свечки ему были нужны? А запеканка? Какой толк — он пытался? Какой толк — он старался всё спасти? Какой во всём этом был чёртов толк, если Чонгук его элементарно всё. Любовь всегда ограничена по времени, зато нелюбимым можно быть вечно. «А когда всё это делал я. Что, нигде не ёкнуло? — шёпотом. — А когда. Всё. Это. Делал. Я.» «Тэхён, пожалуйста, я сож…» «Нам нужно пожить отдельно», — курам на смех! Они уже! «Исключено», — меж его пальцами тоскливо лопался свет. Четыре. «Меня мало волнует твоё мнение» «Мы никуда не будем разъезжаться, Тэхён» «Свои указания можешь знаешь куда себе засунуть?» — он отшвыривал галстук, который уже успел аккуратно свернуть. Три. «Ты голодный. Давай поужинаем» Две. И почти тьма. «Ты вообще не соображаешь, Чон? — злость вынуждала сделать три шага вперёд. — Я с тобой разведусь на хрен, понятно тебе?» «Хорошо, давай тогда обсудим детали развода, но за ужином» У него в ушах зазвенело от этого, и Чонгук, вероятно, понял, как больно сделал. Только никто ничего уже не мог исправить. Было скомканное остывшее мясо. Индейки под покрывалом сыра. Тэхёновых внутренностей. Сам он, обесточенный, подавившийся скакнувшим в глотку сердцем. И оно, в конце концов тоже замершее. Оглушённый мир. Чонгуков расплывающийся образ. Он ронял голову. Почти в самый низ, почти дробя грудь подбородком. Честно пытался не разреветься, как сопливый школьник. Какой толк всех его попыток? В Констанце они по полдня проводили на пляже, закапывая ноги друг друга в песок. Чайка цапнула тэхёнову булку с курагой, а Чонгук успел словить это на плёнку. Они поставили фото в рамку и забыли его в отеле, потом оказалось, что персонал повесил то на стену в холле. Они навсегда остались там, не важно, что творилось сейчас, снимок его недовольного лица и чонгуковой руки, протянутой ему, занявшей половину кадра, навсегда остался где-то. Кто-то смотрел на него, наверняка улыбался и думал, что они — счастливая пара, хотя бы очень близки, так и было. Сувенирная лавка на одной узкой улице почему-то привлекла Чонгука, ненавидевшего хлам. Он купил им красные парные браслеты, и они носили их, пока те не порвались странным образом в один момент, Тэхён суеверно связал вместе их концы в узелки и положил под матрас посередине. Он думал, что кто-нибудь сверху оберегал их брак. Теперь Тэхён видел, как крошился их дом. Курабье. Долгожданный шум. А капелла его рыданий. Пол в слезах. Грохот молчания. Любовь, кормленная с ножа. Вдох до треска лёгких. Вопль его беззащитности. «Я соберу вещи», — не шёпот, нет. Скрежет. И собственная рука на губах — стена перед отчаявшимся криком. Надо было настоять на своём, он думал, надо было припереть его к стенке и спросить обо всём в лоб, сходить к семейному психологу, что угодно. Что-нибудь бы им помогло. Может, Чонгук хотел всё исправить? Может, он пытался, а я не видел? Может, я себе навыдумывал, прикинулся бедным-несчастным, чтобы меня пожалели? Может, это я эгоист? Мысли в голове носились, как уродливые жирные крысы по свалке. Надо было заткнуть себе рот. Сесть за этот стол, поесть этой еды и выпить этого вина. Отдать ему своё тело. Что бы его задержало? Только слова вырывались из глотки, как кости, он не мог их сдержать. Про развод… Это же было несерьёзно, Чонгук! В сердцах! Я не хочу с тобой разводиться, Чонгук, пожалуйста… Но он сам сказал об этом. Первый. Считай, предложил. Десять лет… Так мало. Они ничего не успели! Тэхён хотел завести пекинеса («Да у них глаза вываливаются!»), Чон выпендрёжно по-европейски голосовал за питбуля («Ага, чтобы он мне ногу оттяпал»). Сошлись на далматинце. Хорошо, что не успели привести его в этот дом, думал Тэхён. Как бы они поделили собаку? Наверное, это было неподходящее для них время. Наверное, им суждено будет сойтись попозже? Ещё лет через десять, когда Чонгук попробует кого-нибудь другого, много других? Он начитался псевдопсихологической хреноты, лишь бы как-нибудь понять мужа, а надо было и вправду просто предложить ему разойтись, чтобы он тут же согласился. Зато сошлись во мнениях. Почти. У Чонгука, быть может, бахнул кризис среднего возраста, но он не стал делиться терзаниями. Близость до крайности, нечего сказать. Тэхён знал, что Чон в благородной манере уступил бы ему общую квартиру, но у него никогда не хватило бы сил расплатиться с их прошлым. Здесь всё было пропитано им, тоже до крайности. Чонгук был его домом. Но в нём отключили свет. Полутьма кухни. Чонгук в полутьме. В двух метрах. Истощённый Тэхён. Дрожавший фитилёк между ними, испуганный. «Нет», — шум его голоса, топот шагов. Секунда, если сорваться на бег. Сорваться на бег, и Тэхён — свет. Света не было. Были они, там, в их слепоглухонемой квартире. Его пальцы, схватившие запястье. Тёплая шея, в которую тянули уткнуться. Тэхён воспротивился. Забрыкался, хлеще занервничал и завыл в голос. Колыхнула истерика. Бил его ладонями, куда ни попадя, пока надрывающееся тело держали сильные руки. Слышал его быстрый шёпот. Его извинения. Чувствовал его. Его поцелуи. Были нервные сопротивления. Большие беспокойные ладони, срывающие слои одежды. Тэхёновы, отталкивающие. Его обнажавшееся тело (Чонгук прикрывал своим). Света не было. Было вспыхнувшее нутро. Дождь из бензина. Признание. Падение. Слабость. И боль. Любовь до бездыханности. И Чонгук. Главное, что он был здесь, приклеивающийся к нему, смачивавший его пересохший рот слюной, врываясь в него языком. Безответно. Безумно. Бездумно. «Нет, нет-нет-нет, Тэхён, никуда не пущу, — чонгуковы губы скользили по виску, задевали ушную раковину. Пальцы путались в кудрях. — Ты — моё всё, вся моя жизнь» — Люблю, Чонгук. «Ты врёшь, я тебя ненавижу, ненавижу ненавижу, ненавижуненавижуненавижу! Ты всё испортил, ты всё испортил!» Тэхён дрожал, как тот задушенный фитилёк. Последняя близость. Чонгук хотел попрощаться? Тэхён хотел жить в его груди, но остался неприкрытым, сдавшимся и бездомным. Руки вдоль тела, зверская нежность, горечь, пустота, и они — в пустоте, но хотя бы вдвоём, даже если тьма была их конечной. Чонгук замирал, тяжело дыша. В полуразвалившийся частокол рёбер долбилось сердце (чьё?). Наверное, любви без страданий не бывает. И если бы кто-то лёг на его половину постели, с его половиной, Тэхёна разломало бы на части точно так же, как если бы он сейчас лёг на свою половину постели, со своей половиной. — Тэ… — он пришивал к себе весь его тонкий скелет из ниточек, шептал прямо в ухо, утыкаясь лбом в кудрявый висок, — я люблю тебя, больше жизни люблю. Ты мне веришь? Были бы собака, дети, чувства, на худой конец. Хоть что-нибудь живое, и им бы не отвязаться. А так… Совместный поход в загс, перекрытые татушки в паспортах, возможно доля квартиры, которую обязательным станет продать, чтобы не уязвлять себя ещё больше, вроде бы жизнь с чистого листа. Но всё равно — недолговечная, как и собака, дети, чувства. Всё живое. Тэхён бы сбежал в Констанцу (тупоголовый романтик) и торговал бы безделушками или булками с курагой на пляже. Возможно, наведывался бы в их отель пару раз в год снять их комнату и послушать тишину, словом, нашёл бы для себя что-нибудь в духе трогательного Экзюпери. Но пока стоял, сжатый тёплыми руками, как жестяная банка (его не отпускали), с трудом вдыхая чужие слова. Лицо мокрое от слёз и поцелуев, ходившая ходуном грудь (обе, и они сталкивались, дробя общие кости). У Чона дрожал голос — они оба были слабы. Друг перед другом? Ноги совсем не держали (держал Чонгук), предатели. — Нет. Утыкался хлюпающим носом в тёплый уголок плеча. Почти безопасное место. Зачем-то звал его, заикаясь, еле дыша («Чонгук»). Пальцы зарывались в густые волосы на затылке, он тянулся к нему всем естеством и каждой измученной клеткой. Намагниченный («Чонгук»). В голове проносились все семнадцать лет их бесконечной жизни, но он больше не верил им. Накрученный. Это ничего страшного, думал Тэхён, главное, что Чонгук больше не гнал его прочь. Хотя бы сейчас не гнал. Сильные руки гладили заледеневшую спину, а он рыдал в горячую шею. Жалкий. Было объятие. Горючее. Притяжение. Губы, снова нашедшие любимые. Натиск тоски. Никого, кроме них, в этой громкой раскалённой квартире без придверного коврика и тюля. Тэхён отвечал мягким губам, привставая на носки, напирая, чтобы его крепче обняли. Теснее прижали к себе. Он готов был остаться. Если бы Чонгук сказал ему: «останься», даже остыв, даже если он превратился для него в удобство, привычку. Тэхён не верил, что такое случится ещё раз. Может, с кем-то другим — чужим — ему не нужен был другой — чужой — он любил одного Чонгука. Тот толкал его к спальне, все двери были открыты. Сумерки комнат, шелест его одежды и шлепки босых ног по полу, а Тэхён слегка скользил в носках. Неугомонные поцелуи, нескончаемые, мокрые и громкие, они заглушили крик тишины. — Разденешь меня? Чонгук любил, когда Тэхён занимался этим, а тому несложно было вспомнить привычный маршрут: мягкая хлопковая футболка (пришлось разорвать поцелуй), пальцы царапнули торс, оттянутая резинка домашних штанов (пропавшая уверенность и оттого желание кинуть взгляд ниже, может, даже дотронуться — убедиться, что супруг хотел его), они сползли вниз гармошкой самостоятельно. Полунагие тела в шуме, в темноте, вдвоём. Секунда, если совсем поддаться растосковавшейся страсти, и под спиной белая холодная простынь. Она скучала по ним вместе, стены слушали их тихие вздохи. — Ты похудел, Тэ, — Чонгук сжимал его талию руками. А кто был виноват? Кто был виноват в том, что ему кусок не лез в горло, потому что Чон тоже туда не лез, своим языком, ну это так, например? Он помнил, как нужно было его целовать: с промедлениями, задерживаясь то тут, то там, в уголках губ, несильно прикусывая язык — у Чонгука сносило от всего этого крышу, в первую очередь, вероятно, от него самого, что это всё делал конкретно Тэхён (он имел смелость надеяться, ну… До определённого времени). Ему стало легче, гораздо. Чонгук по-прежнему вспыхивал от подобного, этого ничто не изменило, значит, (он имел смелость надеяться) во всём этом виноват был только он. — И всё ещё голодный, — настаивал Чон, уловив нескромное бурчание чужого желудка. — Ты хочешь остановиться? — тэхёновы пальцы замирали, чуть-чуть забравшись под резинку его белья. — Что ты сегодня ел? — Чонгук, господи! — ёрзал под ним, почти потеряв настрой. — Отвечай. — Два яблока. — А вчера? — Апельсин, ещё чай попил. — С ума сойти! — рычал муж, ещё кое-как грозно выругавшись. — Холодильник едой забит, а ты как Ева в саду! — Чонгук, я нервничал. У того не нашлось аргументов для этого. Он утыкался лбом в тёплое плечо, совсем расстроившись, стал копошиться между его ног, прополз ладонями под спину, а потом резко уселся на постели, легко подняв и Тэхёна к себе, устраивая на своих коленях. — Ты когда-нибудь сможешь меня простить? — спрашивал у проступивших костей его грудной клетки. — Прости меня. — Чонгук… ты хотел расстаться со мной? — Тэхён спрашивал у тёмных стен их спальни. — Нет! — он вскидывал голову, чуть-чуть задев носом его подбородок. — Нет! Тэхён, нет! Я тебя люблю! — Иногда одной любви недостаточно. — Нам достаточно! Но разве всё было так? Им уже давно было не по пятнадцать, они построили общий дом, купили большую кровать, занимались в ней сексом, купили машину, занимались в ней сексом, в шкафу были общие полки, некоторая одежда была тоже общей, парные побрякушки (и посуда!), они венчались в храме на Чирисане (их брак заключили на небесах), Чонгук утащил в офис фото с регистрации; думали о собаке (возможно, попозже бы появился ребёнок?), так иногда поступают люди, которые друг друга любят. Они поступали так, то нельзя уже было списать на всплеск гормонов в переходном возрасте, и чонгуковы выкидоны — тоже. По крайней мере, Тэхён не мог. — Ты мне расскажешь? — Я не знаю, что сказать, Тэ, — он смотрел на него с сожалением. — Это как… не знаю. Помутнение рассудка, что-то вроде. — Что ты имеешь в виду? — хрипели в ответ, ощутимо разволновавшись. — Я хотел уехать, — Чонгук крепче прижимал к себе, — в Швейцарию, ну, или в Италию. — А я? — Я хотел, чтобы мы уехали, конечно мы, — спохватывался он, — мне осточертел Сеул. Думал, здорово было бы попробовать что-нибудь новое, другое, — Тэхён вздрагивал на последнем слове, — но потом поговорил с матерью, а она стала давить, мол, что, куда, зачем, ты вообще о Тэхёне подумал, он только-только устроился на такую хорошую должность, недавно приходил же, так хвалился и радовался. Я пару дней обижался на тебя, — честно признавался Чонгук, — что ты, вот, радовался, а я еле как держал себя в руках, чтобы не снести компанию к хренам. В голове будто кашу намешали. Я думал, что у меня ничего не получается здесь. Если у тебя есть крылья, значит, нужно небо, а тут только плоская крышка, — смотрел куда-то в ямку острого плеча. — Ещё в офисе какие-то вечные проблемы начались, всё навалилось. Я пытался унять это какое-то время, Тэ, правда, но теперь у меня не выходит даже пытаться. А хуже всего, что и тебя оттолкнул, то есть… я идиот, Тэхён. Я хотел, чтобы ты был счастлив со мной, но я не мог больше делать тебя таковым. Я правда думал поговорить с тобой, а потом несколько раз приезжал к твоему офису пораньше, смотрел, как ты выходишь и радостно болтаешь с коллегами... Что вы обсуждали, кстати? — Скорее всего, новый проект, — на выдохе. — Я бы всё испортил. У тебя дела пошли в гору, видишь. — Без тебя всё пойдёт к чёрту, Чонгук! — взбудораженно, громко шипел Тэхён, прижав его голову к своему плечу, получая туда сухой поцелуй. — Зла на тебя не хватает! — Ты очень счастлив быть здесь, работать здесь, тебе нравится эта квартира, ты даже дачу присмотрел. Я не могу отнять у тебя дом. — Ты… мпх… дурила! — Тэхён удручённо стонал в потолок. — Я счастлив с тобой! Не просто здесь, а потому что ты — здесь! Ты — мой дом. — А если бы тебе не понравилось там? — Я бы сказал тебе об этом, Чонгук, — чуть-чуть упрёком, — мы бы что-нибудь придумали, что угодно. — Я не заслуживаю тебя совсем. «Не заслуживаешь, но я люблю тебя больше всего на свете, поэтому отдам себя просто так». Чонгук всё считывал в чужих глазах, они отражали луну, как вода в колодце. Он запинался в движениях, влажными пальцами нелепо собирая в складки тёплую кожу ровной спины. А нужно было покрывать её поцелуями, или ему совсем нельзя было прикасаться к Тэхёну. Он же толкнул его в эту спину, не физически, нет, но а разница? От себя подальше. Всё равно получил прощение, конечно получил, потому что это Тэхён. Всегда Тэхён. Он простил бы ему всё — его единственный минус. А Чонгук сломал его, это он тоже видел. Почти разрушил их брак, эту святость, совершенство. Тэхёна. И про развод… Оно же было несерьёзно! Он не хотел разводиться, не хотел! Сильно хотел поговорить — попытался, ошибся. Выбрал не ту тему. С голодным Тэхёном невозможно было ничего обсуждать, с голодным и обиженным — тем более, Чонгук это помнил. Как и то, насколько они утонули друг в друге, у них никогда не получилось бы по-другому. Чонгук не верил, что такое случится ещё раз. С кем-то другим — чужим — ему не нужен был другой — чужой — он же любил одного Тэхёна. Какой им развод? — Боже, и тебе мучиться со мной до конца жизни, — обречённо мычал в плечо, поглаживая спину. — Чонгук, — надрывно шептал Тэхён, проскальзывая носом по виску, скуле и ниже под мочкой, — я приму всё, любую идею, глупость, любое твоё желание, что угодно, Чонгук. Хочешь переехать? Построить Бурдж-Халифа из лего и жить в нём? Завести сто девяносто восемь собак или кошек, или ящериц, или пау… нет, пауков — нет, — Чон на это посмеивался, — я хочу быть с тобой, ты понимаешь? Ты — всё, что мне нужно, Чонгук. — Я люблю тебя. И это снова — они. Были провалившиеся друг в друга, растворившиеся друг в друге, были сцепившиеся, скомканные тела. Тэхён напирал поцелуем, они упали головами к изножью постели, исковерканными, перегруженными. Соскучившимися. Квартиру наполнили тепло и звуки. Было много звуков, всяких разных. Нечаянный шлепок резинки нижнего белья по вздрогнувшему животу, негромкий стук обручального кольца Чона о дерево кровати, пока они переворачивались, менялись местами, и ему приходилось опираться на что-нибудь, чтобы не свалиться на исхудавшую грудную клетку. Еле различимые стоны, пока Тэхён бог знает что вытворял своим языком в его рту, с его губами. Он находил все слабые места. По-прежнему. Прикусывал кожу у кадыка, и тело судорожно вздрагивало, покрываясь мурашками. Реагировало на него. По-прежнему. Оно не могло по-другому. Возмущённые скрипы деревяшек под ними, Чонгук не слушал их жалобы — слушал тэхёново дыхание, тяжёлое, сбитое, горячее, оно кипятило кровь. Шорох постельного белья, тоже иногда поскрипывающего, оно боялось за все свои ниточки. Чонгук боялся за свой рассудок, пока в густой темноте пытался разглядеть обнажённые тонкие кости. — Закажем пиццу? И роллы, ещё чипсы надо, — вёл носом по втянутому животу супруга вверх. — Хочешь торт? — Тебя… Остатки слов, съеденные наэлектризованными поцелуями, звучали внутри. Посреди груди. Чонгук чувствовал его пальцы, сжимавшие волосы на затылке яростно, почти злостно. Мокрые языки выталкивали слюну, полировали столбики зубов, смывая кислоту необдуманных фраз. Они вдвоём потерялись в постели. Снова. Ей не было края. Сталкивались возбуждениями, громко мыча в столкновение губ. Опять и опять, пока у Чона не кончалось терпение. Он тянулся к тумбочке наощупь, не отрывая от Тэхёна ни клетки тела. — Чонгук, она испортилась уже, — тот тормозил его руку. — И что нам делать? — В ванной… новая. Тэхён снова обо всём позаботился. А что он сделал? Купил новую смазку. Ждал Чонгука из его закидонов. Простил ему их. Дрожал под ним, как и шестнадцать лет назад на жёстком заднем сидении машины. Носил вельветовые брюки, шёлковые рубашки. Пропитал дом ароматом апельсина (а почему, кстати?), положил под матрас их парные браслеты, связанные в узлы, и маленькие цацки бывало слышно скреблись в каркас кровати, потому что матрас ездил туда-сюда. Они сто лет были вместе, но этого всё ещё не хватало. В глазах мутнело от этой нехватки, Тэхён был его кислородом, а Чонгук почти задушил его. Молчанием. Теперь — поцелуями. Его губы. Припухшие, громкие. Казалось, они что-то нашёптывали, и Чон вторил каждому звуку. «Я собираюсь любить тебя до конца своей жизни. И после. Я найду способ» У него не было сил оторваться от мужа, совсем. Его и не отпускали. Тэхён приклеивался к нему, как магнитик к железке. Руками сильно сжимал плечи и грудь, ногами — талию, норовя в очередной раз дотронуться друг до друга и там. Там всё пульсировало, ныло, стонало, просилось в него. — Тэ… я… — Чонгук вбирал в рот его язык — не воздух, — четыре секунды. Считай. Один. Он отстранился резко, безжалостно, протянув липкую нитку слюны, сразу похолодевшую, упавшую на тэхёнову грудь. В темноте прозвучали стук и его ругательство — врезался в угол комода. — Чонгу? Два. В ванной щёлкнул свет, открылась тумбочка, что-то опять громко звякнуло. — Ты уронил мою свечку?! Три. Быстрый грозный топот босых ног по паркету. Тэхёну стало смешно. — Мы с ней в полном порядке! Четыре. Чонгук свалился на него неожи… желанно. Снова сцепил их губы в неотделимую беспорядочную трагедию стежков и линий. Побоялся тянуть, потому что готов был кончить от одного его вида. Тэхён по-прежнему возбуждал самое страстное, самое нестерпимое вожделение, от него вставал каждый волосок на теле. Что говорить о большем? Уничтожая всё человеческое, отказываясь от всего осмысленного, разумного, Чонгук хотел его как сумасшедший. Ревностно теснил мягкие бёдра, то раздвигая длинные ноги в стороны, то снова собирая вокруг своей талии. На него что-то напало, что-то откровенно голодное. Полуживотное. Ловил ртом его тихие стоны, и это было почти больно. Ему нужен был крик его выдохов. Задуши меня, облей бензином и подожги, думал Чонгук, нервно вскрывая пластиковую плёнку на бутыльке (ещё он сломал крышечку), отшвырни меня от себя, Тэхён, я ни частицы тебя не заслуживаю. А тот только гладил его беспокойные колени. Господи, каких усилий ему стоило переждать несколько секунд, чтобы смазка хоть немного нагрелась. На исхудавшего Тэхёна снова валилась чёрная груда обломков костей. Как Чон жил без него эти полгода? Почему он позволил себе жить без него? Его руки. Везде. Доставали до сердца, и глубже. Тэхён взволнованно отворачивался, жмурился, когда в него проталкивался один палец. Как будто успел отвыкнуть. Как будто их тела могли забыть друг друга. — Я делаю больно, прости меня, — Чонгук падал лбом на тёплую грудь, пытался успокоиться, замедлив движения. У него тряслись руки. — Прости, Тэ… больше никогда. Клянусь тебе. Я напишу в предсмертной записке, что сделал всё сам, и ты безнаказанно убей меня, если всё повторится, ладно? — С ума сошёл! — Тэхён хватался за его лицо, поднимая то наверх. Требовал сфокусировать на себе взгляд, глухо хныкая от чужих манипуляций. — Чтобы я больше ничего подобного не слышал, ты понял? Чонгук расталкивал гладкие стенки, натружено выдыхая от всё ещё невинных прикосновений (в его понимании) к боготворимому телу. Всё хотел вывернуться из чужой настырной хватки и продолжить целовать солоноватую кожу. Ему было стыдно и больно, каково было Тэхёну, он представить боялся. — Я до сих пор, Тэ, — он добавлял второй палец, вглядываясь во влажные глаза напротив, — до сих пор схожу по тебе с ума. Это уже не прекратится. Его слёзы. По вискам на подушку. Сколько их было за то время? Сколько было чонгуковых, пока он бессильно рыдал в машине, не имея смелости подняться в квартиру? Но его же там ждали, даже со всем тем дерьмом в башке, которое он сам себе навыдумывал. Это была голодная топь, а он пытался дышать на её проклятом дне. Тяжело. Всё началось внезапно, Чонгук просто увидел стопку отчётов на гладком столе, она показалась ему большой. Спустя полтора месяца уволился секретарь, его правая рука (Тэхён был левой, а Чонгук — левшой). Ему в срочном порядке пришлось искать нового, разгребать груду двухмесячных отчётов (накопилось), он оставался в офисе на ночь, но не спал ни на каком диване, потому что дома у него был ортопедический матрас, а ещё дома был Тэхён, который, наверное, его не простит никогда, он думал. В сентябре Сеул накрыл моросящий дождь, а в Италии солнце кипятило море. Он хотел предложить мужу отпуск, но в назначенный день Тэхён носился по квартире, нервно собирая документы, отпаривая костюм и укладывая кудри. Чонгук всё отложил (и ещё несколько раз потом). Вечером зачем-то приехал раньше к его офису и пялился издалека, как настойчивый воздыхатель, почему-то ревнуя мягкую улыбку к другим, чужим. А нужен ли был Тэхёну тогда отпуск? Он был занят работой, возможно, у него тоже возникали какие-нибудь проблемы, о переезде не могло быть и речи. Потом речь о чём угодно совсем почему-то пропала. Так вышло. И Тэхён пропадал с утра. А куда? Что с ними случилось? Они же были взрослыми, любили друг друга и сочетались браком, Чонгук забрал себе в офис фото с регистрации. Венчались в храме на Чирисане, у мужа два дня болела голова из-за высоты. Теперь она болела у Чона, потому что он всё рушил. Потому что у него кишка была тонка поговорить с человеком, которого он любил семнадцать лет. Потом стукнет тридцать. Сорок. Пятьдесят. Сто. А Тэхён по-прежнему будет самой любовью, её воплощением. Что он устроил? Устраивал свои губы на любимых снова, энергичнее подготавливая любимое тело, вслушиваясь в свистящие вдохи без выдохов. Задевал простату, и Тэхён выплёвывал ему в рот вскрики, сжимаясь вокруг пальцев, скользя на спине вниз, глубже насаживаясь. Не наказывал его, показывая, как сокращались его мышцы под кожей, как сокращалось его нутро, принимая три пальца, позволяя это прочувствовать. Напомнить себе все тошнотворные недодрочки в ванной, когда Чон пытался сымитировать рукой их неповторимую близость. Чонгук отстранился резко, безжалостно, высматривая скат втянувшегося живота с холмов нижних рёбер. Напряжённые соски и их припухшие влажные ореолы. Спущенный курок адамова яблока вверх-вниз под тонкой кожей, Тэхён сглатывал ком горячего воздуха, чтобы попозже его исцелованные губы прошептали: — Я скучал по тебе каждую секунду. Ступенька кончика носа, его ровная спинка, белое золото глаз, две кометы. Кляксы кудрей на подушках. Чуть впавшие скулы из-за приоткрытого рта. Журавцы ключицы. Мосты протянутых рук, они коснулись чонгуковых бёдер. Возбуждённый член, его поблёскивавшая головка. Собственный — изнывшийся в край (свёл всю романтику на нет). В темноте охнул бутылёк, на тэхёнов живот упала маленькая капля, поползла к пупку. Чон не дал смазке времени нагреться, разнёс по дрогнувшему органу и закопошился меж чужих ног. — Я так тебя люблю, — подтянул мужа вниз за бёдра, — так люблю. Они стали единым целым в секунду. Был не поцелуй — объятие. Зарывшийся в кудри шмыгавший нос. Были острые локти на полке плеч. Были толчок, первый как пробный, почему-то сдержанный тэхёнов стон, его запрокинутая голова, открывшая доступ к беззащитной шее. Чонгуковы губы на ней, язык скользил в лабиринте волнистых вен. Были две пересекающиеся ломаные тел, переломанные. Лихорадочный шёпот про что-то там. Безобразная, озверевшая нужда быть ближе, чем кожа. Быть кислородом его крови. Рывки навстречу мягкому телу, их устанавливавшийся единый ритм. Спазмы мышц живота, когда он входил по основание, и Тэхён сжимался как будто нарочно, выдавливая из чужой глотки мольбы. Матрас был маленький для их кровати, ездил туда-сюда, и Чонгук почему-то улыбался в продолжительный поцелуй. Он выглаживал ступени рёбер, как гончар пластичную скользкую глину, хватал его руки, вдавливая их в тесно набитые подушки, потому что Тэхён то и дело тянулся к собственному возбуждению. — Куда-то спешишь? — рассерженно, громко рычал Чонгук, в очередной раз отняв упрямую ладонь. — Х-хочется попробовать индейку, — Тэхён начинал смешок, но тот быстро сменялся низким стоном. Звук его голоса, прямо у уха, губы сминали мочку. В какой-то момент он толкал его в грудь, и Чон понимал всё без слов, просовывая руку под прогнувшуюся повлажневшую спину, осторожно приподнимая дрожавшее тело. Снова усаживал мужа на свои бёдра. Окно в стене, прорубь луны в небе, Тэхён вблизи — над ним — затмение. Лихорадочно опускавшийся на его член, обхвативший ладонями и так приподнятое лицо. Чонгук смотрел только на него. Дышал ему ровно в губы, они делили кислород. Влажный проигнорированный стояк тёрся о чонов живот, очень просился в руки, но они были заняты — сминали упругие ягодицы, то раздвигая, то собирая вместе. Сильно. Иногда задерживали взволнованное, приблизившееся к оргазму тело наверху, не пуская вниз — снова вобрать внутрь. — Какую машину ты хочешь? — Чонгук щекотал его подбородок взъерошенными волосами, не больно скребясь зубами в проступавшие от глубоких вдохов рёбра. — Оранжевый пикап, как у Беллы, — тело била дрожь. Тэхён нервно отталкивал чоновы руки от своей задницы, опускаясь особенно резко, вскрикивая. — Оранжевый кабриолет? Не слышу, — тот в ответ с силой всасывал кожу яремной впадинки. Пальцы скользили по лопаткам. Внизу живота скручивался тугой узел. Они были на грани. Это снова были они. Два чонгуковых аритмичных толчка навстречу приземлявшемуся лону, два его надрывистых выдоха навстречу припухшим губам, две его повлажневшие ладони, сдавившие тазовые косточки, член, вогнанный по основание, и Тэхён кончал, протяжно мыча в поцелуй. Обессиленно падал на мужа полумёртвым, тяжёлым, вздрагивающим, сжимавшимся так сильно, что у того едва хватало терпения прошептать: — Тэ, я… — В меня. — Тэ… Он его не выпустил. Из поцелуя. Из рук. Из себя. Только прогнулся в спине насколько хватило сил, теснее приклеиваясь к сильной груди, чувствуя капли собственной остывавшей спермы, растёршейся по их животам. Провёл мокрым языком под мочкой и выдохнул туда же, громко. Так, что у Чонгука зазвенело в ушах. Он стеснил его в объятии, въедаясь в горячий рот каким-то озверевшим, больным, кусачим поцелуем. Голодным. По-новому. Изливаясь глубоко внутрь, покидая своё грёбаное тело. Люблю тебя, думал Чонгук, чувствуя спазмы горячих тугих стенок, оставляя свои отпечатки на влажном полотне его кожи, различая глазами только его одного в блестящем скоплении белых точек, невозможно любить сильнее. Тэхён приглаживал его взлохмаченные волосы, а потом опять зарывался в них пальцами, массируя затылок. — Возможно, — тихо шептал ему, повалив их на матрас. Некоторое время сил хватало только на дыхание. Потом Чонгук осторожно поворачивался с приятным грузом на груди (придерживая за спину), укладываясь вдвоём на бок, выскальзывая из мужа, уложил его бедро на свою талию и свою руку под его голову. Целовал обе стороны мягкой ладони, сплетал её пальцы со своими. — Тебе надо поесть, — напоминал спустя какое-то время, когда они оба более менее пришли в себя. — Давай, я принесу, сейчас. — Чонгук, полтретьего ночи, — Тэхён хватался за его плечи, останавливая. — Позавтракаем утром вместе. — Это не обсуждается, — он мягко отстранял тонкие руки, поднимаясь с постели, подхватывая с пола нижнее бельё и домашнюю футболку, послужившую полотенцем. На кухне щёлкал свет, шумела микроволновка, у Тэхёна почему-то гулко шумело сердце. Чонгук шлёпал по полу босыми ногами, неся ему в постель весьма поздний ужин. Ставил поднос на матрас, отталкивая ком одеяла, которым Тэхён зачем-то пытался прикрыться. — Потом пойдём в душ? — Чонгук смотрел на его взлохмаченные кудри. — Пойдём, — он накалывал на вилку кусочек горячего мяса, слегка дул на него, а затем отправлял в рот, размеренно разжёвывая. — А куда делся коврик из прихожей? И тюль? — Я всё постирал. — Надеюсь, не вместе? — Тэхён испуганно округлял глаза. — Ну что я, по-твоему, совсем болван? — Чон в ожидании кусал губы. — Ну что там? — Пересолил, — озвучивал свой вердикт муж, отпивая воды. — Влюбился, что ли? — До беспамятства. До беспамятства, Тэ.