слёзки.

— Саш, — негромко и растерянно произнёс Михаил. За всё время своей длинной жизни Москва успел для себя подчеркнуть несколько простых истин, касающихся секса. Во-первых, может быть, это всё грешно и грязно, но стресс снимает замечательно. Даже если где-то там, в облаках, кто-то укоризненно наблюдает за тем, чем Миша занимается в свободное от работы время с невинной жертвой его пошлых умыслов, он не сможет отказать себе в таком простом удовольствии. Хотя бы один раз кончить, хорошо выспаться — и утром уже чувствуешь мотивацию прожить ещё несколько веков. Во-вторых, секс — это не всегда про насилие. Точнее, это и не должно быть про насилие. Из двух зол на ночь нужно выбирать то, которое меньше всего хочется уебать головой о стол. В-третьих, если партнёр начал плакать или явно выражать своё несогласие, то лучше отпустить и забыть, ибо пункт «во-вторых». А Питер ни с того ни с сего заревел. А ещё минуту назад он так самозабвенно стонал и охал, умоляя ни за что не останавливаться. Михаил уже успел расслабиться, отдаться процессу и просто ловил кайф, видя, что Александр под ним получает не меньше удовольствия. И надо же было чему-то пойти не так! Кажется, будь Москва в этой ситуации с кем-нибудь другим, то мог бы и не услышать тихих всхлипов, но сейчас дело касается Питера, а это уже серьезно. Просто у этого юнца есть некоторые… привилегии? Слишком уж сильно он запал в душу Михаилу. А ещё не особо хочется вредить ненаглядной столице Российской Империи. Ладно, столице навредить когда-то, наверное, и хотелось. Но вот Сашеньке Романову — нет. — Саш, — более настойчиво повторил Москва. Но в ответ он снова не получил ничего внятного. Миша за плечо развернул Александра лицом к себе, чтобы наконец-то выяснить корень проблемы. И сразу захотелось повернуть Сашу обратно, потому что, глядя на него такого, сердце удар пропускает. Питер тяжело дышал через приоткрытые покрасневшие губы, обычно бледные щёки заалели, расфокусированный взгляд смотрел куда-то сквозь Москву, а волнистые волосы разметались по простыне. Глаза блестели не то от возбуждения, не то от слёз, собравшихся в уголках. Александр моргнул, из-за чего пара слезинок покатилась по алым щекам. — Тебе больно? — наконец-то спросил Михаил. Питер отрицательно покачал головой, а после решил и словами подтвердить, что всё в порядке. — Тогда почему ты плачешь? Саша посмотрел на Москву так удивлённо, что сразу стало ясно: он сам не замечал своих слёз. Растерянным взглядом он ещё побегал туда-сюда, а потом, смущенно отвернувшись, сказал: — Мне ещё никогда не было настолько хорошо. Михаил выдыхает. Его любовник всего лишь таким образом выражает своё удовольствие. Наверное, такое случается нередко, просто среди партнёров Москвы подобных ещё не было. А первый раз с Петербургом в самом отдалённом уголке Зимнего Дворца запомнится навсегда. Останется в памяти солоноватым привкусом от слёз, которые Михаил сцеловывал с лица Александра.

***

Девятнадцатый век подарил им ещё несколько моментов близости, и почти каждый раз Москва останавливался, чтобы узнать причину слёз Питера. А вот двадцатое столетие стало в какой-то степени переломным для обоих. После того, как Санкт-Петербург — уже Ленинград — хоть немного оправился после революции, у него было время, чтобы полюбоваться Москвой, которому вернули звание столицы. Михаил весь сиял, несмотря на легкую тревожность, которую навевало его шестое чувство. Александру в то время казалось, что Москва стал собой, каким должен бы быть всегда. Такого свободного, резкого, излучающего силу и уверенность, Михаила, Саша за свою жизнь ещё не видел. Но счастье обоих длилось недолго, потому что… ну, потому что это двадцатый век? Его вообще хочется забыть, как страшный сон. Михаил, откровенно говоря, плохо помнит большую часть событий, но забыть их первую встречу с Александром после войны он не мог себе позволить. «Саша выжил» — эта мысль в какой-то момент стала важнее восклицания «Мы победили!». Его Саша, которому пришлось столкнуться с такими чудовищными испытаниями, наконец-то в состоянии посетить столицу. Будь воля Миши, он бы сам хоть пешком дошел до Романова, чтобы только увидеться, но начальство, как назло, загрузило работой. А объяснять консервативным смертным, что у него с Александром, ну, особые отношения, не было никакого желания. Это же как с родителями секс обсуждать. И неловко, и затянется надолго, и, небось, ещё захотят ударить. И всё же их встреча прошла не так, как планировалось. Санкт-Петербург — Ленинград на тот момент — за весь вечер ни слова не проронил. Он лишь смотрел на всех своими серыми глазами, в которых едва можно было разглядеть жизнь. Таких потухших глаз Москва за один день увидел предостаточно, но только невидящий взгляд Александра настолько ранил. Может, Михаил и мечтал снова разделить ложе со своим любовником, но в первую очередь следовало бы откормить этого самого любовника и дать ему время на восстановление. Проведя Сашу чуть ли не до постели в номере, который выделили ему в лучшей гостинице, Миша оставил легкий поцелуй на запястье Питера и попросил держаться. Александр в ответ смог только криво улыбнуться.

***

Вообще-то, Шура Невский был достаточно уважаем своим начальством. Правительство, к слову, любит иметь дело с олицетворениями городов. Особенно сильно любит, когда можно поручить им несколько важных бумажек, а вместо зарплаты погладить по головке. Александра долго таскали по офисам, рассказывали о расцвете Советского Союза, делились планами и хвастались современными поездами, даже новые очки подарили (к которым Невский всё равно ни разу не притронулся), и всё это только для того, чтобы он хоть немного в себя пришёл. Как бы власти (включая Москву) ни старались, а Шура всё не выходил из своего мрачного состояния, хотя, казалось бы, страна и город расцветают, а вот его олицетворение только увядает. Говорят, то ли Великий Новгород, то ли Казань (то ли вообще Свердловск) надо благодарить за эту идею, но в один день правительство выделило Александру собственную квартиру. Уютную, большую, на Невском. Не сказать, что это сделало его самым счастливым и отбросило все душевные терзания, но сам факт переезда в новое место бодрил. Михаил узнал о новоселье Александра от своего начальства. Поначалу он был до жути зол от того факта, что узнает об этом не от Шуры, который радостно приглашает давнего друга (хах) к себе, а от дядьки с работы. Потом Миша вспомнил, что если что-то не идет к Москве, то Москва сам идет туда. Уже через день Михаил наводил свои порядки в чужой кухне. Он уже успел сравнить успехи Москвы и Ленинграда, двинуть речь об экономике и теперь ругался на Вашингтон. В самом деле, он просто пытался разговорить Александра. Он, блять, скучал. Он испытывал калейдоскоп эмоций, почти сходил с ума от злости и какого-то подобия тоски, а Шура даже ничего про свои книжки сказать не может. Шура пил уже третью чашку чая и смотрел то в окно, то на Москву, когда тот особо громко выделял интонацией какие-то слова. Из вежливости кратко отвечал на вопросы, поддакивал, но не вылезал из своих мыслей. А Михаил от напряжения сейчас кружку сломает. Где. Сука. Его. Александр. Блять. Невский Романов. Который сейчас должен уже десятую минуту подряд жаловаться на то, что все крутые писатели уехали, цензура задушила литературу, а ещё чай надо пить аккуратнее или «сам потом будешь скатерть стирать». Своим молчанием Шура усыпил бдительность Михаила. Да и в целом, он мог бы кого угодно своим молчанием усыпить. Москва думал, в его жизни никогда не настанет момент, когда он будет настолько увлечён своим монологом, что не заметит, как его любовный интерес успеет переместиться со стула напротив на колени. Михаил ощутил вес Александра на себе, услышал его дыхание у своего уха, почувствовал, как длинные пальцы скомкали ткань его рубашки на плечах. — Ты можешь заткнуться? — недовольно прошипел Александр. В следующий момент они жадно целуются. Михаил зарылся пальцами в волосы Шуры; пытался притянуть его ближе-ближе-ближе, чтобы между ними не было свободного пространства. Чтобы больше никто и ничто не смогло разделить их. Александр кусался, он забрался руками под одежду, царапал спину, шею. Будто мстил за всё, что сам испытывал. Будто хотел в каждое касание уместить сотни мыслей и мотивов, высказаться, в конце концов. Будто хотел перекрыть всю боль тем эфемерным теплом, которое мог дать только Миша. Они отстранились друг от друга лишь для того, чтобы Москва мог подхватить Шуру на руки. Ленинград обнял его за шею, льнул всем телом. Хотел, чтобы Михаил почувствовал всё его возбуждение. А Михаил чувствовал и полностью его разделял. Где-то посреди коридора его уже посетили мысли, что он может и не дойти до кровати, а взять Сашу прямо тут, у стены. Из уважения к любовнику, пришлось придержать свои желания. На кровати ведь всё равно лучше. На кровати Александр выгибается до хруста в спине, сжимает в руках одеяло, кусает подушку, пытаясь сдержать стоны, и почти сливается с красным постельным бельём. Даже когда обстоятельства заставили Михаила отойти от кровати, потому что вазелин затерялся где-то в дальнем шкафу, он продолжал любоваться Александром. Его глаза уже не выглядели безжизненными. Москва, видимо, совсем поехал головой, раз прерывает поиски смазки, чтобы посмотреть на чужие глазки, но ему просто важно видеть там огонёк. Серые глаза Саши, которые в далёком прошлом Михаил от обиды называл болотными (Смоленск придумал!), снова засияли. В них отражалось всё: возбуждения, счастье и… Сука, он опять плачет. — Тебе хорошо? — спросил Москва, как раньше. Он навис над Шурой, вытирая его слёзы. — Лучше, — выдохнул он, ловя губами ладонь Москвы. — Я могу продолжать? — Должен.

***

Михаилу самому интересно, в какой момент всё откровенно пошло по пизде. Дело даже не в том, что страна развалилась, вокруг кризис и бандитизм, а часть родственников и коллег вообще куда-то ушла. Это стерпеть можно. Это же часть его жизни и работы — терпеть то, что происходит в масштабе страны. Если бы каждый кризис безвозвратно ломал Михаила, то Москва, а может, и Россия, давно пропали бы с карт. Мы уже уяснили, что политика не особо-то сейчас и волнует Михаила. Его волнует то, с каких пор он в четыре часа утра несётся на Думскую, чтобы найти там загулявшего Александра. Вот кого-кого, а его «лихие девяностые» утянули в какую-то не ту сторону. «Не маленький» — говорил себе Михаил в попытках утихомирить раздражение, за которым по большей части скрывалось только лёгкое волнение. Действительно, Санкт-Петербург — это же не какой-то мальчик, который сейчас вкинется, а утром откинется. Он город! А города должны иногда развлекаться. Михаил оставляет машину около какого-то бара, название которого долго пытался объяснить по телефону Шура. Слышать настолько невнятную речь Питера Москве ещё не доводилось. Даже когда тот выпивал больше одного бокала вина, то продолжал строить из себя джентльмена. Но и джентльмен однажды выдаст речь, в которой цензурными будут только предлоги. В зеркале заднего вида Михаил заметил до боли знакомую фигуру, двигающуюся целенаправленно вперёд. Шёл Александр шатаясь, но достаточно уверенно. Он залетел в машину, сел на переднее пассажирское сидение. Миша наблюдал за ним, подмечая детали: подводка потекла (он пользуется подводкой?), любимый плащ заменила олимпийка, а ещё зрачки. Зрачки есть. Но настолько большие они вряд ли от того, что Шурочке темно или он очень любит смотреть на Москву. Питер прикрыл глаза, делая несколько рваных вздохов, почти забывая ещё и выдыхать. Трясущиеся руки он сложил в замок на животе и притих. Миша оценил ситуацию и, решив, что слова тут излишни, надавил на газ. Они оба какое-то время пути молчали, Михаилу даже начало казаться, что Питер просто вырубился, стоило машине тронуться. Но Шура резко оживился, когда они выехали на финишную прямую к дому. Будто всё время до этого он лишь обдумывал свои хитрые планы. — Миш, — вальяжно откинувшись на спинку сиденья, промурлыкал он. — Я хочу, чтобы ты взял меня. Глубокий вдох. — Никуда я тебя не возьму, у тебя макияж смазался, — парирует Михаил, пытаясь игнорировать нетрезвые выходки Питера. — Здесь, — в приказном тоне сказал Шура. Он положил свою руку на колено Москвы и повёл её вверх, ближе к паху. А вот теперь Миша забыл выдохнуть. — Саш, — недовольно произнёс Москва дрогнувшим голосом. Ему бы хоть машину сначала припарковать, а потом уже думать про эти ваши возьми-отдай. Шура улыбнулся так по-блядски, сверкая своими затуманенными глазками. Миша уже чувствует, что это не к добру. Точнее, к добру, но, блин, не в машине же. Но у Питера, наоборот, планы именно на машину. Михаил поставил авто на первое свободное место, даже не волнуясь о том, что встал криво и заехал на бордюр. Сложно думать, когда кое-кто лезет тебе в штаны. Остановка послужила для Питера сигналом к действиям. Он расстегнул брюки, приспустил нижнее белье и (наконец-то!) потянулся к полувставшему члену. Предложения Москвы дойти до квартиры и отоспаться остались проигнорированными. Да и Михаила, чего греха таить, неслабо так повело. К тому же, он был заинтригован. Заинтригован достаточно, чтобы отпустить ситуацию и полностью довериться нетрезвому Питеру. Пусть делает что хочет. И по нему уже вполне видно, что именно он хочет. Шура вёл рукой вверх-вниз, от основания до головки, чтобы Миша полностью возбудился. Питер склонился над пахом Москвы, обдавая жарким дыханием орган. Он лизнул, словно пробуя, головку. Михаил шумно выдохнул. Ему лишь на одно мгновение показалось, что происходит что-то неправильное. От того хрустального Александра, который напоминает фарфоровую куклу своими манерами и повадками, не осталось ничего. Появился кто-то новый, кто лишь внешне похож на ненаглядного любовника. Стоит ли упоминать о том, насколько такой контраст будоражит? Секундное чувство неправильности исчезает очень-очень быстро — на его место приходят азарт и желание. Шура, раскрыв рот шире, принял в себя член Москвы. Он медленно опускался вниз, чувствуя, как орган касается нёба, упирается в горло. Резко отстранился, чтобы пососать головку, а после снова заглотить стояк почти до основания. Он опускался и отстранялся, лаская языком. В тесной машине Миша чувствовал себя связанным: он мог лишь едва прогибаться и сдавленно стонать, когда всё тело прошибало удовольствием. От Питера веяло уверенностью, но и неопытностью. Он старался казаться максимально развязным, но двигался достаточно не спеша, раззадоривая Москву. Михаил, на самом деле, не знал, где Саша успел научиться так работать языком и от кого вообще подцепил подобные идеи. Очень надеется, что ни один урод с Думской не прикладывал руку к этому. — Блять, — на выдохе произносит Миша, когда Шура опускается особенно глубоко, вбирая в себя член почти до основания. Он, не в состоянии удержать себя, зарылся пальцами в каштановые волосы, заставляя ускорить темп. Питер охотно соглашается: он помогает себе рукой, пошло хлюпает, постанывает. Москва не мог бы долго терпеть. Он кончил, не успев предупредить об этом Шуру, из-за чего вся сперма оказалась на его лице. Питер отстранился, пытаясь слизать то, что попало на губы. Михаил легким движением руки достал из бардачка салфетки и потянулся к Саше, чтобы помочь стереть семя с лица, но заметил на щеках влажные дорожки, темные из-за подводки. Миша не спрашивает, всё ли в порядке. Не рассчитывает на внятный ответ.

***

На следующий день Александр не мог вспомнить ничего из происходящего позднее часа ночи. Михаил надеется, что такие навыки не забываются.

***

В центре Москвы зимой снега обычно не бывает. Его будто специально оттуда увозят, чтобы он не портил серость и будничную унылость. Александру даже начинает казаться, что он настолько сильно повлиял на Михаила, что тот всех заставляет подгонять внешний вид столицы под Питерские стандарты: больше сырости, меньше снега. Только дождя не хватает, но если бы Миша умел его вызывать, то обязательно бы это сделал. В общем, Александр просто не видел смысла приезжать в Москву. Он даже прямо высказал это, когда снова зашла речь о том, что надо бы увидеться перед праздниками. В идеале, они бы отметили новый год вдвоем, но начальники говорят, что город должен отмечать со своим народом. Вот и приходится сейчас в срочном порядке выяснять, кто к кому поедет, пока ещё время есть. «Я же тебя в Москву зову не на лужи смотреть, а на меня» — было последним аргументом Михаила в свою защиту. Не то чтобы ему было принципиально важно выиграть этот спор. Он же понимал, что Питер не покинет зону комфорта хотя бы только из-за упрямства. Да и вообще-то, в квартире Саши уже привычнее и уютнее. Сам Москва бывает у себя дома только ночью, чтобы хоть немного выспаться, а вот Александр действительно заботится о своём жилище. Билеты на самолет уже были куплены, потому особого смысла продолжать диалог не было. Оба отдавали себе отчёт в этом, но Питер всё равно написал в чат несколько сообщений, где приводил ещё пару доводов в пользу своего дома. Москва тогда перестал отвечать. И он получил за своё молчание, когда уже стоял на пороге питерской квартиры с букетом в руках. Во-первых, надо отвечать на сообщения. Во-вторых, не надо отвлекать от готовки. (В-третьих, дарить цветы — прерогатива Александра) Москва появился ровно в тот момент, когда Питер доставал из духовки горячий противень. Писк дверного звонка своей внезапностью напугал Александра. Он вздрогнул, чуть не обжегшись. Время было одиннадцать утра. Большое спасибо Мише, что не приехал в восемь, а то бывал уже подобный опыт. Свой визит Михаил тогда оправдал тем, что взял билет на самый ранний рейс, пока его никто не заметил и не нагрузил всякими бумажками. Александр не растаял от такого сюрприза, а заставил Мишу лежать рядом и досыпать украденные часы сна. Впрочем, глубоко в душе Михаил мечтает повторить этот опыт, потому что вид сонного, раздраженного и не отошедшего ото сна Саши — особый вид эстетики. Москва не особо ценит искусство, но если бы в музеях были картины с умилительным сонным Александром, то Миша посещал бы их гораздо чаще. Или просто выкупил бы все и развесил по своему дому. Но сегодня у Питера было достаточно времени привести себя в порядок и даже успеть приготовить завтрак. Он в любом случае продолжит бубнить на тему того, что Михаил мог бы проявлять больше тактичности, а Москва снова поймает себя на мысли, что Саша — первый и последний, кто его так долго по-домашнему мило отчитывает. И в этом даже есть что-то особенное! Александр вообще умудряется одновременно быть вежливой лапочкой, сыном маминой подруги и недовольным стариком, который в состоянии заставить Москву почувствовать себя нашкодившим щенком. И улица Думская. Особая отдельная сторона Питера. Обычно, когда Москва приезжает на выходные, то они вдвоём куда-нибудь выбираются, даже если это «куда-то» — ближайшая кафешка. Просто Александр иногда бывает слишком неугомонным, поэтому его надо выгуливать. Но, глядя на серость за окном, желание выходить пропало напрочь. Ничего страшного не случится, если одни выходные провести наедине друг с другом в четырёх стенах. К тому же, они давно не виделись. Перед Новым Годом Москву загружают работой ещё сильнее, что заставляет его на время забыть обо всём, что не касается важных дел. Александр иногда отпускает в адрес Михаила что-то едкое по поводу его постоянной занятости, но, скрипя зубами, понимает, что справляться с подобным надо ещё уметь. Будь он сам сейчас на месте столицы, вряд ли выдержал. Выйти из дома приходится вечером, потому что к вину Александр захотел горький шоколад. Он очаровательно наивно понадеялся, что если закусывать, то алкоголь возьмёт его не так быстро. Ставка не сыграла, шоколад не помог. Уже на первом бокале щёки Саши предательски заалели. Одна из теорий, почему Питер каждый раз достает вино, — обыкновенное смущение. Он же понимает, что они с Москвой оба хотят друг друга и проводят вместе выходные не для того, чтобы культурно смотреть телевизор в обнимку. Их отношения вышли на какой-то стабильный уровень не так давно, в нулевых. Самое время, чтобы привыкнуть к близости. Это не девятнадцатый век, когда Санкт-Петербург имел полное право смущаться, прятать лицо в подушках и жмуриться от волнения. Вообще, на тот момент он уже был далеко не маленьким мальчиком, но Москва всё равно каждый раз себя чувствовал так, будто в покои вот-вот ворвется кто-то из Романовых и потащит Михаила в церковь замаливать грехи и просить прощения. И уже не двадцатый век, когда каждая из ночей, проведенная вместе, больше напоминала попытку забыться. Это двадцать первый век. У Питера в каждой прикроватной тумбочке валяется по несколько пачек презервативов и лубрикант. Где-то даже сладкие оральные смазки лежат — вот, насколько он предусмотрительный! Но нет же, через раз всё равно для храбрости выпивает, а потом жалобно хнычет из-за того, что Михаил слишком долго просто смотрит на него. Или всю ночь объезжает Мишу. Тут не угадаешь — чистая лотерея. Но смущение никак не мешает Александру проявлять инициативу. Он устроился на бедрах Москвы, стоило им дойти до кровати, смотря на того сверху-вниз сквозь дымку. — Всегда только за этим и приезжаешь, — с напускной обидой заявил Питер, потираясь пахом о пах. — Прошу заметить, это ты сейчас упираешься в меня стояком. Саша почти возмущенно глотает воздух, а Михаил расплылся в довольной улыбке. Ему нравится видеть Александра таким опьянённым и возбужденным, согласным на всё. Когда-нибудь они точно попробуют поэкспериментировать, но сейчас Москва резко сменил позиции, оказываясь над Питером. Ему, может, и нравилась поза наездника, но чувствовать, как Саша весь дрожит и извивается снизу, нравится больше. Они сплелись пальцами, а свободной рукой Миша приподнял за подбородок голову Александра, чтобы открыть себе доступ к изящной шее. Саша ахнул, когда Москва прильнул к нежной коже. Он оставлял на ней поцелуи, прикусывал, ставил багровеющие засосы. Питер выгибался навстречу. С его уст слетали тихие стоны, он лихорадочно шептал имя Москвы. Слов нет, какой же он тактильный. На пути Михаила появилось первое препятствие в виде кофты, от которой в срочном порядке пришлось избавиться. Своя рубашка тоже начинала жутко мешать, будто сдавливала. И в итоге, она быстро оказалась там же, где и бадлон Александра. Саша протянул подрагивающие руки к Москве. Огладил подтянутый живот, бока, взял за плечи и дёрнул на себя, чтобы получить очередной поцелуй. Становилось жарко. Михаил чувствовал, как бешено бьется сердце Питера, да и своё сердцебиение уже раздавалось звоном в ушах. Но при всей своей нетерпеливости, Москва не спешил заканчивать с прелюдиями. Что может быть лучше, чем медленно сводить Александра с ума от возбуждения? Да и самому потихоньку терять связь с миром, что уж. Потому что Санкт-Петербург всегда такой холодный и острый на язык, а в постели становится покорным, отзывчивым, донельзя чувствительным. Миша убрал назад растрепавшуюся чёлку, которая в следующее мгновение снова полезла в глаза. Михаил опускался вниз дорожкой поцелуев, пока не уперся в пряжку ремня. Лёгким движением руки (не в первый раз ведь) он расправился с брюками. Из возбужденного члена Питера уже сочилась смазка. Миша обхватил ладонью орган, двигаясь туда-сюда, губами касаясь живота Саши. В уши ударил резкий звук. Мелодия звонка Мишиного телефона, оставленного на кухне, звучала так громко, будто лежала под боком. Москва отстранился. — Миш, — жалобно прошептал Питер. — Забудь, не иди. — Ага, я всю жизнь мечтал потрахаться под Басту. На самом деле, действительно хотел ведь, но совсем в другой обстановке и совсем в другом настроении. За несколько шагов Михаил оказался в другой комнате и затих там вместе с мелодией. Александр обиженно фыркнул, устроившись на кровати удобнее. Никогда он ещё не чувствовал себя настолько неудовлетворённым. Миша быстро объявился вновь, держа телефон у уха. Он присел на край кровати, поближе к Саше. Тот глянул на Москву с явным разочарованием в глазах, но возбуждение всё ещё стояло выше возмущения. Он обвил руками плечи Миши со спины, устроив свою голову на его плече. — Да, я занят, — внезапно произнес Миша с жуткой яростью в голосе. — Нет. Я это успею доделать. Я занят. Я в Питере сейчас, завтра вернусь, — пауза. — Нет, конечно. У меня тут свои дела. Я занят. Закатив глаза, Михаил произнес заветное: «Спасибо, до свидания». Телефон почти сразу же был оставлен на краю прикроватной тумбочки. На экране Питер успел разглядеть буквы «СеСеСо», что уже объясняло такую покладистость Миши. — Я у тебя нарасхват, — произнёс Михаил, целуя Сашу в уголок губ. — Только попробуй ещё раз уйти, — Александр прикусил нижнюю губу Москвы, будто бы доказывая всю серьезность своей недо-угрозы. Недовольство быстро покинуло его, когда он вновь оказался на подушках, чувствуя блуждающие руки по всему телу. Миша уже не был настроен на долгие ласки: ему хотелось поскорее приступить к главному. Свои штаны он бросил в ту же сторону, что и всю одежду до этого. Из прикроватной тумбочки он быстро достал тюбик со смазкой и презервативы. Питер уже повернулся, чтобы встать раком, но Москва придержал его за плечо. — Неудобно будет, — прошептал Александр, пряча лицо в сгибе локтя. — Но я буду видеть тебя, — ответил Михаил и прикусил мочку уха Саши. Он вылил себе достаточно смазки на пальцы и приставил их к входу. Питер сорвался на высокий стон, когда почувствовал сразу два пальца в себе. Москва довольно мурлыкнул, наслаждаясь подобной реакцией. Для него ещё не изобрели чего-то, что звучало бы лучше стонов Санкт-Петербурга. Он растягивал узкие стенки, ловя каждый рваный вздох Саши, хотя сам едва ли сдерживался. Но он помнит, что секс не должен приводить к боли, а потому терпит, пока Питер сам не начнет требовать большего. Гораздо приятнее ведь чувствовать себя заполненным изнутри, а не разрывающимся на части, ну? Впрочем, когда-нибудь Александр озвучит своё желание быть оттраханным резко и жестко, но случится это далеко не после одного бокала. — Ми-иш, — жалобно просит Саша, подмахивая бедрами навстречу пальцам. Вот и сигнал к тому, что можно начинать. Михаил зубами раскрыл упаковку от презерватива и раскатал его по члену. Добавил немного смазки и потёрся головкой о вход. Дразнит. Александр замер, ожидая, когда Миша наиграется. А Миша невольно засмотрелся. У Саши волосы разметались по подушке, губы покраснели от поцелуев, всё тело украшено багровыми пятнами. Питер словно весь горел: от ушей и щёк до души. И глаза у него сияли, когда они с Москвой пересеклись взглядами. Михаил закинул ноги Саши себе на плечи и толкнулся внутрь. — Ах! — Александр вздрогнул всем телом. Наволочка, которую он сжимал, над своей головой, уже должна была порваться от силы и натяжения. Миша и сам не удержался от тихого стона, оказавшись внутри. Саша всегда узкий и горячий, даже если они не выбирались из постели хоть всю ночь, устраивая себе секс-марафон. Москва подался назад, чтобы потом снова резко войти до конца. На каждое движение Питер отвечал полувсхлипом полустоном. Он жмурился и вертел головой, не зная, куда деть себя. Михаил двигался в рваном темпе, каждый раз попадая по простате и надрачивая Саше. Удовольствие — эйфория — захлестнули того с головой. В уголках глаз начала собираться влага. Со следующим стоном из глаз брызнули слёзы. Миша и сам готов заплакать от вихря чувств, что испытывает. Он двигался быстро, кусал кожу Александра на плечах, ключицах. Слышать собственное имя, вперемешку со стонами — настоящий кайф. Питер с тихим всхлипом излился себе на живот. Москве потребовалось ещё несколько раз толкнуться внутрь, чтобы кончить следом. В ушах звенит от оргазма. Михаил избавился от использованного презерватива и повалился рядом с Сашей. Тот лежал с закрытыми глазами, из которых всё ещё текли слёзы, и восстанавливал дыхание. Они целовались нежно, неторопливо, почти лениво. Александр честно готов признать, что он без сил. Москва, в целом, тоже. Ему никуда не нужно уходить, он лежит рядом и вытирает любимые слёзки.