Ритуал

      Если вечером Чарли не встречает своего наставника на жилом этаже, он качает головой и смотрит на часы — начиная этим нечто наподобие их общего ритуала. Подходит к двери комнаты, что находится совсем недалеко от его собственной и расписана поверх тёмной древесины почти незаметными сливового оттенка узорами, стучится. Ждёт пару минут, прислушиваясь — и если не получает ответа, толкает дверь, чтобы точно убедиться в отсутствии хозяина комнаты. Вилли от него никогда не закрывается и, в общем-то, секретов тоже не хранит, но Чарли уважает чужое личное пространство, так что порога никогда не переступает, только окидывая комнату беглым взглядом. Возвращается к себе, достаёт аккуратно сложенный лёгкий плед песочного оттенка и, заведя будильник на два часа позже, устраивается в кресле с книгой — и непременно оставляет дверь открытой, чтобы точно не пропустить, если его затерявшемуся наставнику вдруг вздумается появиться именно теперь.       Иногда он заваривает чай: крепкий, без сахара, но обязательно с бергамотом или мелиссой — с таким любые сладости вкусней всего, яркий аккорд кондитерских вкусов в элегантном обрамлении бодрящего чайного букета. Это тоже маленькое волшебство, и Бакет искренне горд, что овладел им самостоятельно, экспериментируя с разными сортами и смесями, технологиями заварки. Когда юноша берёт в руки фарфоровый заварочный чайничек, Вонка каждый раз нетипично для себя затихает, провожая внимательным взглядом каждое чужое движение. И так же молча подаёт чашки, пакетики с травами, сушёными фруктами, лепестками каких-то цветов, и вообще всё, что может понадобиться совершенно увлечённому чайной магией Чарли.       Или, например, он может заняться своими записями, конспектами собственных идей и доработок, что в некоторых местах исчёрканы и исписаны в порыве вдохновения далеко за поля. Кое-где в них заметки сделаны не ручкой, а чернилами тёмного изумрудного оттенка, и для Чарли это особенно ценно, потому что только один человек на фабрике, да и вообще на его памяти пользуется таким чудны́м писчим прибором. К тому же, Вонка никогда не критикует его мысли, даже заведомо ошибочные: у них царит самая атмосферная творческая атмосфера из всех возможных, так что в жизнь претворяются любые, самые немыслимые идеи и шлифуются до тех пор, пока из пары абсурдных предложений не превратятся во вполне материальное произведение кондитерской мысли, в будущем — предмет восхищения детей по всему миру.       Так что изумрудные строки появляются в необычном, старинного вида блокноте не часто, большей частью — во время мозговых штурмов, когда кондитер с учеником, изначально расположившиеся за столом, постепенно перебираются на пол, и по наборному паркету цвета карамели веером рассыпаются листки с записями, формулами, рецептами и рисунками, а Вилли Вонка и Чарли Бакет, склонившиеся над ними голова к голове, увлечённо спорят, перебрасываясь идеями, точно мячиком для пинг-понга. Впрочем, это не то чтобы спор, скорее — одна длящаяся и длящаяся фраза, которую они подхватывают друг за другом, добавляя всё больше деталей и смыслов, парой штрихов делая наброски на первой попавшейся поверхности, исписывая листы выхваченными прямо из воздуха словосочетаниями. И птица-вдохновение трепещет в руках, а в двух парах глаз отражается сияние её яркого аквамаринового оперения.

***

      Да и, в сущности, мало ли занятий можно найти на волшебной шоколадной фабрике Вилли Вонки, где тебе открыта каждая дверь — даже если ограничиться только собственной комнатой? Куда как важнее то, что когда будильник звенит — совсем не так, как положено каждому уважающему себя будильнику, а как-то по-особенному мягко и мелодично — Чарли тотчас же откладывает любое дело, подхватывает со стола плед, из вазочки у книжного шкафа — светящийся в темноте нетающий леденец, похожий на небольшой глобус неведомой планеты, и выходит в загадочную темноту уснувшей фабрики.       Юноша обходит основные цехи уже привычными за несколько лет дорогами в поисках одного совершенно определённого человека. В жизни Вонки кондитерское искусство занимало место если не центра Вселенной, то одной из ярчайших звёзд точно: он мог работать, не прерываясь, много часов, вскочить посреди ночи, чтобы тотчас же расписать тезисы пришедшей в гениальную голову идеи, в своей мастерской забывать обо всём и вся — как однажды выяснилось, Чарли был неожиданным, но приятным исключением из понятия «всё и вся» — и прямо-таки искриться энергией, заряжая ею и собственного ученика, и работников, и даже, казалось, бессчётные машины фабрики. А потом, не подавая ни малейших признаков усталости, засыпал на полуслове — а иногда полужесте или даже полумысли — где-нибудь в цеху или коридоре. В первый раз, когда это произошло в присутствии Чарли, он жутко перепугался, во второй — слегка растерялся, а в третий — попросил умпа-лумпов приглядеть за совершенно себя не берегущим кондитером и побежал в свою комнату за пледом.

***

      В струящемся от почти волшебной карамели свете фигура в алом бархате обыкновенно находится почти сразу, и Чарли, меньше всего желая мешать уставшему Вонке, к нему почти подкрадывается. Накидывает на плечи светлую коричнево-бежевую ткань пледа — скорее ради уюта, а не тепла, ведь холодно на их фабрике не бывает. Аккуратно убирает с каштановых волос покосившийся цилиндр, подальше отставляет любые предметы, имеющие свойство катиться, падать, разбиваться и вообще всячески нарушать чужой сон. А если это место для отдыха совершенно уж непригодно — например, как в тот раз, когда он обнаружил Вилли около покосившегося стеллажа в архиве и полчаса кряду вытягивал оттуда по листку, чтобы от неловкого движения документация не погребла под собой их обоих — то осторожно будит, и они вместе возвращаются на жилой этаж.       Под сводами фабрики гулким эхом разносятся звуки их шагов, а воздух тихонько звенит от скрывающихся за каждым поворотом чудес.