Я помню твоё желание

На первом курсе Серёже было тяжело. Каждый день в общежитии в полном одиночестве был для него пыткой, потому что каждой ночью он видел повторяющийся кошмар  — он падал. В темноте было до жути неприятно, всё тело охватывала какая-то тупая боль, от которой некуда было сбежать. Он следил за каждым движением, вздохом и выдохом, а когда Серёжа просыпался, всё же выбираясь из пут своего ночного мучителя, исчезал в темноте Петербурга, скрывался где-то среди звёзд, и только оставлял о себе воспоминания на руках Разумовского. Шрамов на запястьях было достаточно, и ни об одном из них Серёжа не помнил. Прошёл первый семестр, зимнюю сессию Разумовский почти полностью закрыл, как и закрыл глаза на то, что совсем перестал нормально есть и спать. Олег бы уже давным-давно решил эту проблему жёстко и радикально, купил бы что-то, попытался бы приготовить и накормил бы Серёжу с ложечки, но он был в армии, был где-то далеко, главное, что не рядом. Да, они созванивались, да, иногда Разумовскому удавалось отправить какую-нибудь передачку, но это всё равно было не то, и он ждал Волкова, как ждала всякая девица из их университета и не только оттуда, но, опять же, не так, как они. Серёжа и Олег любили друг друга особой любовью, и это не связано с тем, что их любовь якобы «неестественна», нет, они чувствовали друг друга по-другому и были в сотни раз ближе, потому что выросли вместе, прожили, разделили одну жизнь на двоих. Вместе. В Новый год Серёжа позволил себе по-настоящему отдохнуть. Купил небольшой контейнер с салатом, пачку печенья с шоколадной глазурью по акции и даже бутылку шампанского, самого дешёвого, но оно было. На своём стареньком телефоне он включил трансляцию, стал дожидаться заветных курантов, в которые верил с самого детства, что желание, загаданное под их бой, обязательно сбудется. И Олег всегда с таким серьёзным лицом слушал Серёжу, который делился своим желанием, что иногда в душе маленького Разума возникал страх: «А не слишком ли глупо это звучит? Быть всегда рядом?», на что Олег отвечал: «Серёж, ты не глупый, ты мой друг и твоё желание для меня важно. Ты важен». И маленькому Серёже становилось тепло. Сейчас Разумовский, сидя в своей маленькой комнатке общежития, ел лениво оливье, слушал крики и смех с улицы и наблюдал за тем, как неоновые цветы рассекают ночное небо. Он мечтал запустить салют с Олегом ещё в десятом классе, но их быстро поймали воспитатели, и их грандиозный план провалился. Тогда они обошлись только бенгальскими огнями, да парой хлопушек. Где-то в половину одиннадцатого Серёжа открыл шампанское и налил его в старую белую кружку, подаренную Олегом еще в восьмом классе, которую Волков выиграл на каком-то странном конкурсе в честь какого-то праздника. На кружке был лисёнок с карандашом, и он сильно напоминал Олегу Серёжу, а тот и не был против. На самом деле, был невероятно счастлив и рад подарку, ведь больше ему никто и ничего не дарил. Пока президент говорил свои пламенные речи о том, какой год был тяжёлый и трудный, Разумовский готовил бумажку, ручку и спички; на клочке было написано одно единственное желание, сопровождавшее его на протяжении, наверное, всей жизни. Сколько жил на свете Серёжа, столько оно и существовало, потому что жизнь Серёжи началась с Олега Волкова, с него одного. Когда раздался бой курантов, Разумовский сразу встрепенулся, перечитал ещё раз желание, сжёг бумажку на последних ударах и выпил залпом кружку шампанского. «Всегда. Вместе. Живой.» По лицу скатилась сначала одна слеза, затем вторая, а после Серёжа тихонько заплакал, обнимая колени. Его первое несбывшееся желание, он впервые встречает Новый год один. Совершенно один. Раздался стук в дверь. Разумовский резко дёрнулся, чуть ли не падая с кровати, вокруг было темно и раздавались недовольные возгласы и неприличные комментарии. «Наверное, пробки опять выбило. Наверное, Лера опять стучит…» — подумал Серёжа, вставая с кровати и утирая слёзы. Он не помнил, сколько времени плакал, не помнил — уснул он или нет, но отчётливо ощущал, что ему было холодно и одиноко. Постучали ещё раз и более настойчиво, таким отточенным ритмом, будто бы метроном стучал, а не человек. Разумовский крикнул что-то неразборчивое, проверил лампочки, те и правда оказались неработающими, и, включив фонарик на телефоне, поплелся открывать дверь. В неё опять постучался кто-то, Сергей уже начинал злиться, но, открыв дверь, застыл, как статуя, одна из тех, стоящих в Эрмитаже, в который он ходил по средам. — С Новым годом, Серёж… — раздался тихий голос, наполненный теплотой и нежностью, любовью и заботой — всем тем, о чём Разумовский почти забыл, слыша шуршания в трубке, когда они созванивались. — С Новым годом, Олеж, — ответом послужило рыдание. Не то, которому предался Серёжа после курантов, а то, которое разрывает воздух, из-за которого срывается голос. Олег переступил через порог, крепко обнимая Серёжу, прижимая его к себе максимально близко, насколько это позволяла военная форма. Дверь в комнату захлопнулась, как крышка шкатулки, хранящей в себе драгоценности. Они стояли посреди комнаты и обнимались, и Серёжа перестал плакать только тогда, когда за окном прогремел салют. Он вздрогнул, поднял взгляд на Олега, который не сводил глаз ни на секунду, и улыбнулся ему, Волков ответил тем же. Так они смотрели друг на друга ещё одну вечность. Их лица окрашивались в разные цвета от вспышек неона в небе, и казалось, что будто бы и не было никакой разлуки, будто бы они снова в десятом классе и им не разрешили запустить самим салют. Всё было как прежде. — Я загадал желание, но как ты… — начал было Серёжа, но Олег его прервал, положив указательный палец на его губы. — Я помню. Всегда помнил, — Волков улыбается, — Я скучал по тебе. — Я тоже. Они целовались. Долго, трепетно, нежно, как в декабре одиннадцатого класса, когда удалось ускользнуть из актового зала. Они обнимали друг друга, гладили по плечам, спинам и целовали в губы без пошлости, пока огонь медленно начинал растекаться по их венам. Отгремел последний салют, он будто бы послужил последним толчком для них обоих. Олег стал настойчивее, а Серёжа принимал такие обороты с жадностью и желанием. Военная форма была неприятной, жёсткой, Разумовский торопился её снять, один только её вид бесил его до посинения, потому что эта служба забрала у него самого дорогого человека, забрала его и не захотела отдавать, и Серёжа ревновал. Олег помог избавиться от шуршащей куртки, высоких армейских ботинок и брюк рваными, дергаными движениями, а Серёжа был увлечён своим раздеванием, которое происходило значительно быстрее, но когда оба были обнажены, мир замер. Они смотрели друг на друга и тяжело дышали; в глазах каждого плясали огни, желание, грусть и вся любовь, копившаяся столько времени. Волков наклонил голову и поцеловал Серёжу в шею, в ключицы, обвёл руками плечи и, получив тот самый вздох, будоражащий самое нутро, подхватил Разумовского под колени и уложил себя с ним на скрипучий жёсткий диван. Но они привыкли к этому, потому что особой роскошью их кровать не отличалась. Олег покрывал поцелуями всё тело Серёжи, не пропуская ни миллиметра. Он водил рукой по внутренней стороне бедра, дразнил, когда проходился возле самой кромки трусов, и ловил каждый вздох Серёжи, кусающего губы и запустившего собственные руки в волосы Олега. Возбуждение нарастало у обоих, дыхание становилось тяжелее, воздух вокруг них начал сгущаться, а комната полностью погрузилась во мрак. Теперь этот мир существовал только для них обоих, никого больше в их реальности не было, только они вдвоём. Вместе. Волков спустил трусы Серёжи, обхватил рукой его член и получил довольный стон. Олег двигал рукой медленно, растягивая удовольствие для них обоих. Постепенно дыхание у Разумовского становилось резче, тонкие пальцы стали сжимать дешёвую простынь, сделанную из полиэстера, неприятно прилипающего к коже. Волков ускорил свои движения, но резко их оборвал, не доходя до конца. Ещё было рано, они только входили во вкус. Они освободились от нижнего белья, потом долго искали в ящике стола Серёжи смазку и презервативы, посмеиваясь над тем, что привычку прятать необходимые вещи так Серёжа в себе и не поменял, а потом решили уделить минутку внимания снова губам друг друга. В этот момент Олег открыл смазку, вылил достаточно, чтобы комфортно было им двоим, да и потому что так привычнее, так, как прежде. Серёжа хранил верность, если так это было можно назвать. К тому, что происходило с ним сейчас, он не был готов во всех смыслах, но в потаенных уголках души всё же надеялся, что это могло с ним произойти. Олег осторожно обвёл пальцем вокруг кольца мышц, наблюдая за каждой реакцией Серёжи, тот в свою очередь смотрел со всей готовностью, с каким-то отчаянным чувством, которое ощущал и сам Волков. С первого раза не получилось войти гладко. Разумовский болезненно шипел и кривил лицо, часто дышал и пытался себя расслабить — на помощь пришли губы Олега, начавшие целовать в чувствительные места — в рёбра, там, где сердце, и сонную артерию, вызывая этим миллион мурашек. Серёжа постепенно расслабился, и тогда Олег вошёл только наполовину, раскрывая мышечные стенки, водя из стороны в сторону. Всё дело привычки, и об этом знали оба. — Я всё время думал о тебе, о том, как ты тут, — Волков шептал в самое ухо, убаюкивал сознание, пытаясь полностью избавить Серёжу от напряжения. — После отбоя я смотрю на ту смешную фотографию, сделанную на старый фотоаппарат Наташки из второго корпуса. Помнишь её? Видел её с Вовкой, она приходила к нему вчера. Серёжа улыбался грустно, ресницы у него дрожали и смешно дергался нос от резких вдохов, когда Олег проникал в него вторым пальцем, вылив ещё приличное количество смазки. — Ты мне всегда снишься. Как мы с тобой лежим в траве вечером, ты пытаешься посчитать время, за которое падает звезда, и рассказываешь мне что-то про скорость света и черные дыры. Я тогда тебя слушал и понять не мог, как всё это умещается в твоей голове и как она ещё не взорвалась. Серёжа горько ухмыльнулся. Он и сам до сих пор не понимает, как у него голова не раскололась, как арбуз под прессом. Видимо, если есть для кого жить, значит и не о таком приходиться не знать. Олег поцеловал Серёжу в губы, стирая всю горечь и тоску, атаковавшие его, следом проникая третьим пальцем и уже двигаясь увереннее, потому что из уст Серёжи полились тихие стоны, а кисти стали зажимать простыни сильнее. — Олег… Я прошу тебя, не останавливайся, — наверное, это последняя связная фраза, которую произнёс Разумовский, дальше они будут понимать друг друга глазами. Как раньше. Как прежде. Волков надел презерватив, выжал последние капли смазки из пластиковой бутылки и несильно толкнулся в Разумовского. Ему ответили мычанием, Серёжа нахмурился, но поддался навстречу. Олег стал двигаться медленно, входя миллиметр за миллиметром, потом давал привыкнуть, вновь целовал под сердцем и в шею, словно вампир, и давал привыкнуть. — Всё в порядке? — это было важно, важно знать, что всё реально в порядке, и Серёжа кивнул, перехватывая ладонь Олега, сжимая его пальцы в своих, этим прося не отпускать. С каждым толчком время становилось какой-то эфемерной штукой, вселенской шуткой, будто бы его нет и не было никогда. Серёжа помогал Олегу тем, что то сгибал, то клал обратно одну ногу, потом другую, извивался и подавался так, чтобы было комфортно обоим и найти нужную точку. Спустя ещё сотни поцелуев, Серёжа наконец блаженно застонал и сказал лишь глазами, чтобы Волков не останавливался. Это возбуждало больше прикосновений, поцелуев, даже стонов — взгляд синих глаз в темноте комнаты, еле заметный в них золотой блеск и бесконечная пропасть, из которой Олег выбираться не хотел и не захочет никогда. Диван под ними жутко скрипел, а дешёвые простыни липли к горячей коже и становились влажными, ещё более неприятными. Но важность была не в этих кусках ткани и в возрасте рухляди из прессованных опилок, а в общих прикосновениях, в дыхании одном на двоих и жадных поцелуях на опухших губах. Серёжа срывался почти на крик, пока Олег толкался в него рвано, быстро и глубоко. Возбуждение нарастало в геометрической прогрессии, как-то раз Серёжа сравнил секс с математикой, и Олег стал слушать и совершенно отказывался понимать, как это могло его возбудить. Волков коснулся свободной рукой члена Разумовского, опираясь на локоть второй, не отпуская ладонь Серёжи, стал водить ладонью вверх-вниз. Серёжа утонул в чувствах, ощущениях, он полностью утонул в Олеге. Перед глазами поплыли звёзды, которые он считал в десятом классе, рассказывая о чёрных дырах, пребывая в оргазме, пока Олег догонял его, держась из последних сил. Серёжа шептал имя Волкова, нелепо улыбаясь и загнанно дыша. Оба лежали счастливые и любили. Любили каждый миллиметр тела, каждый его изгиб. Любили говорить о небе, где птицы летали, И молчать в тишине любили, думать, почему лист к асфальту прилип. — Олег? Ты здесь? — Серёжа жался спиной, всем своим телом, к телу Олега и боялся, что тот исчезнет, что всё это был сон, но впервые приятный сон. — Да, Серёженька, я с тобой. Я рядом, — Волков гладил и обнимал плечи, прижимая к себе своё сокровище, своё самое ценное произведение искусства. В эту ночь Серёжа заново поверил в чудо курантов. Он снова почувствовал себя нужным, живым. И из кружки шампанское под звон колоколов показалось волшебным, живительным. Они с Олегом долго лежали, смотря в окно, как на улице падают снежные хлопья и медленно рассеиваются сумерки.