Почему именно ты?

Еще один день. День в этом поместье, что словно застыло во времени. Ты уже и не помнишь, сколько времени тут провел, сколько дней прошло с момента, как тебе принесли то приглашение и ты согласился на него. Каждый день как один, и в тоже время отличался. Это было странное, непонятное чувство. Оглядываясь назад, ты пытался вспомнить хоть какие-то отдельные дни, но у тебя не выходило, хоть ранее ты мог считать, что они были… иными. Запоминающимися. Яркими. Но один человек правда делал их такими. Как бы не смел отрицать свои теплые чувства художник, этот, уже не сказать, что счастливчик, стал тем, кто захватил его сердце. Кто помогает ему чувствовать себя счастливо лишь от одного факта того, что он рядом. Что он еще жив, что он еще не сгинул от гнета поместья, от его хозяина и того, что этот, как многие его звали в своих мыслях, ублюдок, требует от них. Эдгар стал неравнодушен к Лаки совсем недавно. Когда он свыкся к тому, что ему приходится ходить на матчи, к фантомным болям после этих матчей. Когда он начал привыкать и стал обращать внимание на других людей, ведь, порою, житье в одиночестве и эгоизме становится невыносимым. Ты тоже хочешь внимания. Этот человек попадался в матчах не часто, но своим мягким характером привлек внимание того, чья одежда вечно испачкана в красках. Расшифровывая одну машинку вместе, пока за бедной Фионой гонялся Лучино, Счастливчик внезапно подал голос, хоть до этого от него сложно было и слово услышать: — Мне… нравятся ваши картины. Они выглядят… чудесно… — тихо произносит тот, пока рукою крутит колесо на машинке, чтобы она лучше прокручивала бумагу, пока сам Эдгар печатает. Темно-голубые глаза смотрят в сторону партнера по расшифровке. Они рассматривают его более внимательно, чем ранее, когда они сидели за столом перед матчем. Он тихо усмехается после этого, все же продолжая свое дело. — Что такой плебей, как ты, можешь говорить об искусстве? — риторически вопрошает тот, пока расшифровка наконец завершается. Осталась последняя машинка, а бедную Фиону все же догнали. Но ничего, ее спасет Эмили. А парням надо довести одну оставшуюся машинку до конца. — Скорее всего, ничего, но… мне просто хотелось сказать о том, что мне нравятся ваши работы… — тот неловко смеется, пока они оба направляются в сторону последней машинки, которую ранее расшифровывала доктор. А он забавный. Обычно молчаливый, неловкий, но все же… какой-то добрый. Слишком даже. О его прошлом никто ничего не знал, никто не знал его настоящего имени, но все же… От него веяло чем-то хорошим. У него не было любимых хобби, как у остальных, либо об этом просто никто не знал, не было работы. Он просто счастливчик. Тот, которому могут попасться хорошие вещи из сундуков, если он помолиться на это. В том матче они смогли сбежать. Напоследок Эдгар решил побесить рептилию, ставя картины прямо перед паллетками и опуская их, когда охотник подходил к его творению. Но разговор с самым неизвестным и загадочным игроком оставался в памяти. Нравятся? Он вообще может описать, что ему нравится? Он может понять, сколько души творец вкладывает в каждую свою работу, насколько дорога и важна ему почти любая картина, что он когда-либо создавал? Нет. Не может. Или же… И кто же тянул его за язык? Если бы не этот разговор, сейчас художник мог бы спокойно спать по ночам, а не раздумывать об этом. И все же… было в нем нечто необычное. То, что сам Эдгар не понимал, но ему хотелось понять эту сущность лучше. И, словно по велению господа, матчи с Лаки стали попадаться чаще. Почти в каждом они хоть немного, но перекидывались фразами. И однажды, в рангах, в которых многое стоит на кону, ведь тут никакой охотник тебя не пощадит, стоя около открытого выхода и дожидаясь Эндрю с Кевином, которому, к его сожалению, попалась команда полностью из парней, Счастливчик обращается к брюнету: — Можно как-нибудь зайти к вам? Я бы хотел увидеть больше ваших картин… Мне хочется… смотреть на то прекрасное, что создали вы. — было видно, что слова ему ужасно трудно подбирать, но он хотя бы старается. — После матча обсудим. — несколько холодно отвечает тот, пока видит, что все же Эндрю Мари смогла настигнуть. Она понесла его достаточно недалеко от выхода, поэтому, беря картину в руки, тот пошел его спасать, ведь у него были часы. Они смогут сбежать. И вот, матч завершился. Могильщик сбежал под прикрытием художника, и, последний даже помог ему, поддерживая за руку. Он хорошо знал, каковы же фантомные боли после использования часов, и поэтому, ему было даже как-то жалко того, кто явно не заслуживал их испытывать, хоть и имел не столь светлое прошлое. Лаки решил также подхватить копателя могил и они оба привели его к кабинету доктора. На этом, пожалуй, можно было завершить с помощью. Они оба отпустили того и Лаки быстро направился за художником, поправляя свои очки. — Так… каков ваш ответ, Эдгар? Вы позволите посмотреть мне на ваше искусство? — спрашивает тот, стараясь поспевать за шагом высокомерного нарцисса, который обычно не обращал внимание на людей. — Позволю. Только не испорти то, что я сотворил. — все тем же тоном отвечает он, поправляя свою челку вместе с шапкой. … И именно с того момента что-то пошло не так. Эдгар видел неподлинное восхищение со стороны Лаки. Он смотрел на каждую картину словно ребенок, но в тоже время осмысленно, восхищаясь тем, что он видит. Ему нравилась любая работа, даже та, которую сам творец мог считать неудачной. И именно с того момента, голубоглазый теперь не может спать по ночам, будучи погруженным в мысли о человеке, которого все называли «Счастливчик». Он понимал, что ощущает, но не хотел верить в то, что эти чувства возникли именно к тому, которого многие считали бесполезным неудачником. Черт, почему именно такой человек забрал внимание ценителя искусства, почему именно он? Надо было поговорить. Но он не станет. Лучше подавит чувства внутри, сотрет их в порошок, но говорить не станет. Лучше пострадает, но не признает. Не станет говорить об этом. Ему не впервые. Далеко не впервые давить эмоции в себе, сжимая их за горло и стараясь удушить всем сердцем. Не впервые понимать, что никому ты о них не скажешь, не сможешь выговориться. Разве что… Есть один человек. Который всегда молчит, чей рот словно зашит. Который доставляет письма другим, но никто и никогда не приносил письмо ему. Хотя, в последнее время, у него все налаживается… С Эндрю и Лукой. Странная троица. Могильщик, заключенный и почтальон. Разные характеры, разные судьбы. Но ведь… они сдружились. Аль, быть может, между ними есть нечто большее? Кто знает. Но, что же, видимо, больше не к кому идти. Можно было бы пойти к тому, кто вечно сидит среди желтых цветов, но порою, его взгляд слишком напрягал. Тебе было боязно, находясь рядом с ним. В то время как с Виктором такого не было. Его взгляд всегда был простым. Обычным, но каким-то добрым. Стучась в чужую комнату, художник застает блондина за проверкой писем. Видимо, его друзья стали присылать письма именно ему самому. Как мило. Но это его сейчас не волнует. Убедившись, что никого больше рядом нет, Эдгар спрашивает, можно ли с ним поговорить. В ответ получает одобрительный кивок, и, обладатель ярких желтых глаз приглашает присесть на кровать с ним рядом. И он говорит. Говорит о том, что все же начал испытывать нечто странное к тому странному парню. Человеку, о ком почти ничего не было известно. Было понятно лишь то, что он первый, кто прибыл в это поместье. Такое себе везение. Виктор вслушивается в чужую речь, а после чего берет бумагу и перо, начиная писать тому, кто сидит рядом с ним, выливая собственную душу. Он предлагает поговорить с тем, от кого пошли эти эмоции. Быть может, тогда он сможет избавиться от давящего чувства внутри? Тогда… он наконец почувствует себя хоть немного освободившимся от давящего чувства откуда-то из груди? Быть может, тогда он сможет принять себя?