Реинкарнация твоей души

В какой-то момент все стало гораздо проще. Нет, Гарри отчетливо помнил свои первые слезы над первой смертью, но потом… река слез иссыхала, оставляя одну горькую соль на впалых щеках. Смерть? Никто не хотел умирать, да разве кого-то спрашивали? Том что-то говорил про Вторую мировую, пришедшуюся как раз на его детство, но Гарри жил здесь и сейчас, в эпоху новой, Третьей мировой. «Человечество уже изжило себя», — все чаще говаривал Марволо, когда Гарри лишь рассеянно кивал ему в ответ. Ему даже больно не было, почти. Только ныло что-то болезненно в груди — наверно, его разбитое сердце. «Вот и я стал как ты», — смеялся Поттер своим дребезжащим, как разбитое стекло, смехом. Он чувствовал себя догоревшей спичкой, вместо эмоций его сердце питала ничем не разбавленная магия — волшба и держала его, словно попойцу — бутылка, только еще хуже. Том смеялся в ответ; Том не смеялся ни с кем вот так уже восемьдесят лет как. Тощие, сущие мальчишки по всей своей наружности, где-то внутри они уже давно были древними стариками. Избранный, Мальчик-который-выжил, и Темный Лорд Волдеморт превратились в обычных Тома и Гарри, которым уже и фамилии не шибко-то нужны были, как и прочие и т. д., и т. п. Однажды Гарри проснулся утром, выглянул в разбитое окно на пустую улицу, вдохнул выхлопов, оставшихся от последней химической атаки, повернулся к Реддлу, последнему своему собеседнику, и ясно и четко произнес: — Я погас. Серые глаза растерянно посмотрели в глубину зеленых омутов; радужка вокруг зрачков стремительно алела, удивление сменялось злостью. Грубый поцелуй «по-французски» ожогом отпечатался на алых устах младшего волшебника; Том не вложил в него ни любви, ни нежности — только ярость и отчаяние, все, что оставила ему война. Его руки остервенело вцепились в волосы бывшего врага. — Я — нет, — коротко произнес Том. — Только попробуй оставить меня здесь и сейчас, мальчишка! Я ведь из гроба тебя выну и отвечать заставлю! В утреннем сумраке глаза Поттера сияли таинственным болотным сиянием. В нем будто проснулось давно позабытое чувство, название которого он позабыл в период между похоронами Гермионы и повешением крестника Тедди Люпина (маглы все больше возвращались к средневековым традициям, хотя, признаться, смерть от повешения выглядела куда гуманнее, нежели аутодафе) — любовь? Это была не та похоть, которой довольствовалось большинство в это непростое время, а какая-то страсть, которая однажды, словно искра грядущего пожарища, зажигается в груди, а потом пламя разгорается так сильно, что его способна погасить разве что смерть, но не для того ли и нужно было им их бессмертие? На глаза Поттера навернулись слезы, которые тот, казалось, еще лет пятнадцать назад все выплакал. Когда рождается ребенок, первое, что делает это новоявленное живое существо — это испускает крик, словно розовый бутон раскрываются легкие, и малыш начинает дышать; с криком агонии на устах умирает старик, или же раненый солдат; и еще нельзя точно сказать, что больнее: рождаться или умирать. В кабинете профессора Дамблдора, когда-то давно, будто бы в прошлой жизни жил феникс — прекрасное существо, обладающее уникальным даром рождаться из пепла. Гарри до сих пор хранил в душе воспоминание о прекрасном возрождении огненной птицы посреди серого пепла ее прежних старых костей. Гарри тоже возродился из пепла. Крыша нещадно протекала, и прямо на макушку зеленоглазого плюхнулась тяжелая дождевая капля: Гарри смущенно улыбнулся, глядя на бывшего Лорда так, будто видел его впервые. — Знаешь, — слетело с обветренных потрескавшихся губ Поттера. — Наверно, я тебя люблю…