Через тернии, дальше от звезд

      Он, право слово, уже и не помнит, когда именно все началось. Но «все» — слово весьма пространное и значений у него на редкость много. Доктор задумывается об этом, порой, но так к ответу не приходит, блуждая у самого порога к заветному ответу, но никак не решаясь открыть двери — отчего-то ярко вспыхивает чувство, что пока не стоит. Чувствам он своим доверяет хотя бы просто оттого, что может.       Что ж, он твердо знает, что «все» — это после «начала». И знает, пусть не очень хочет признавать, что его «начало» началось с побега. Бежать от самого себя не многим сложнее, чем себе солгать; трудно, но со временем привыкаешь. Времени у него было достаточно, или, по крайней мере, Доктор так думать предпочитал.       Он сбежал и закопал где-то в воспоминаниях себя прежнего, того, кто Доктором назывался, но не был. Сбежал не с Галлифрея, но от него. Сбежал от Повелителей Времени. Сбежал из дома, но больше от дома. Так было проще, а идти путем наименьшего сопротивления — вполне нормально. Очень по-человечески.       Доктор не был уверен в том, что он имел право, назвать себя человеком, но быть и являться вещи разные. Повелителем Времени он являлся каким-то неправильным, и этого хватало, чтобы попытаться быть кем-то большим — человеком.       Хороший ли вышел из него человек? Клара как-то сказала, что нет. Но и плохой не вышел, что тоже очень по-человечески. Из него вышел тот Доктор, каким, быть может, он быть должен был.       И каким быть каждый раз едва не переставал, когда история делала новый виток и заодно внушала пугающе серое чувство, что в этот раз она все же закончится. Закончится на том, что Роуз — нет, Донна — и не вспомнит теперь своей части в его истории, сплетенной из сотен чужих жизней, — все еще его, всегда его, эгоизм это тоже по-человечески, — а Клара и вовсе... не слишком жива. Как и Амелия, как и Рори, Ривер, Билл...       Слишком длинный список; ему не хотелось бы вспоминать всех. Доктор знает, или думает, что знает, что они на самом-то деле и не слишком мертвы. Отчасти счастливы. Но не здесь, не сейчас, не с ним, где-то там, незримо далеко, куда ему пути уже нет. В его истории они свою роль отыграли, оставив после себя лишь рваные тени. И так каждый раз, всегда.       Всегда — слово сильное, куда страшнее, чем «все», но слабее «начала». Повелитель Времени может умереть, а значит для него это «всегда» относительно. А «начало» будет с ним до конца и чуть дольше.       «Начало» — это истории, истории, из которых сотканы души, и которые к атомам не имеют ни малейшего отношения. Истории, как и души, людские или не очень, бессмертны.       Из историй плетется тонкая на вид, но так странно прочная, нитка жизни, держась за которую, в абсолютной темноте и тишине, он пытается пробираться куда-то дальше, в параллельную от «начала» сторону. Порой быстро, порой медленно, спотыкаясь, путаясь и невольно цепляясь своей нитью за чужие, но идет.       Иногда бежит — больше от отчаяния или злости, просто желая наконец найти это загадочное «не-начало». Концом это назвать язык не поворачивается — слишком просто, а мир не таков. Бежит, падая, но все равно бежит, прочь от чужих нитей, чужих историй, чужих жизней, в которые ненароком вторгся и так страшно перепутал все, переворачивая с ног на голову, просто бежит в темноте куда-то вперед.       Бежит, потому что так ему говорили, бежит, потому что так проще и потому что привык. Может это и хорошо, а может плохо — Доктор не слишком хочет знать да и не интересуется, мир поделить на хорошее и плохое — задача слишком трудная и глупая. Мир все-таки куда лучше и хорошего, и плохого, а значит сложнее.       Но все же не быть ни хорошим, ни плохим, это очень даже по-человечески, а он старается быть человеком. Хотя бы оттого, что быть человеком чуть лучше, чем являться Повелителем Времени.