Нейролептик

Шампанское в бокале искрилось, ловя на себе блики безупречного хрусталя баснословно дорогих люстр. Мимо бестелесными тенями скользили сотрудники казино, сбиваясь с ног проносились редкие официанты с подносами. И все равно здесь было спокойнее и тише, чем там, внизу… в тошнотворно-душной толпе сливок общества, которые после пары выпитых бутылок становились еще отвратительней и вульгарней. Сережа сбежал на хоры от громкой музыки, кричащей безвкусицы псевдобарочного интерьера, заинтересованно-завистливых или подобострострастно- масленных улыбок, от десятков призывных агрессивно-сексуальных взглядов гостей всех полов и одного злобно-препарирующего «заклятого друга» Бехтиева. А ведь пару веков назад здесь наверняка отдыхала совсем другая публика. Бутылка потерялась по дороге, но бокал был наполовину полон. Голова приятно кружилась, давил на плечи невесомый дизайнерский пиджак, сердце билось тревожно, как всегда, когда рядом было множество незнакомцев. Сережа понимал, что сегодня ему вообще не следовало пить, наверняка его опять фотографировали или даже снимали на видео вездесущие журналисты и просто любопытные, но на трезвую голову он бы ничего этого не вынес… Золотистые пузырьки с неизменными двенадцатью градусами приносили умиротворение и легкость… Отступал страх и неловкость… губы растягивались в привычную белозубую улыбку скромного миллиардера-гения-филантропа, даже штормило едва ощутимо, а мягкие кеды уже пару раз спасли от неловких падений. — Сережа? Почему ты здесь? Спина уловила знакомое тепло, а затылок — дыхание, и Разумовский улыбнулся почти искренно. — Олеж… Я так устал от них. Внизу колыхалось людское море, от блеска бриллиантов и позолоты рябило в глазах…но внутри враз потеплело. Родные ладони знакомо легли на талию. Сережа залпом допил шампанское, откинул голову на крепкое плечо, не заметив таинственного исчезновения бокала. — Отвези меня домой… Волков прекрасно знал эту интонацию, эту позу показушной бравады и натянутую улыбку уставшего любимого, но он также отлично помнил четкие инструкции данные ему нанимателем. — Еще целых сорок минут, которые ты сам для себя установил… — голос Волкова звучал суше, чем бы хотелось обоим, но сейчас так было правильно. — Как это… «сверкать фейсом»? — Работать лицом, — фыркнул Сережа совсем по-мальчишечьи. Олег хрипло рассмеялся и от этого смеха по спине Сережи побежали мурашки, а внизу живота завязался теплый узел. Он подался назад. Так, как он любил… Так, как любил Олег. — Так займи меня чем-нибудь кроме этой полусветской болтовни, — недвусмысленно прошептал Сережа, сквозь шум в ушах различая сбившееся дыхание Олега, которое всегда звучало для него дивной музыкой. Перехватив крепкие мозолистые ладони, Сережа направил их под пиджак. Он знал, что его тонкая белоснежная кожа уже пошла алыми пятнами, а соски ярким кармином выделяются сквозь белоснежный хлопок рубашки. — Ты уверен? — мягкий рык в розовое ухо, обрамленное рваной рыжей прядью, окончательно лишил Сережу разума. Он хищно улыбнулся и прильнул еще ближе. — Абсолютно. В тебе я всегда уверен, Волче. — Комнаты для гостей? — Олег прикусил приятно-прохладную кожу над воротничком и с губ Сережи сорвался тихий стон. — Здесь… Олег напрягся, но рук не убрал. Он знал что должен делать. Напряжение Сережи никуда не ушло, а мягко переплавилось в желание, темное и неудержимое. Птица совсем рядом, но Олег справится. Сейчас главное не спорить, подчиниться Сереже, а потом подчинить себе и тварь, не дав ей снова вырваться наружу. Сережа уже потерялся в ощущениях, привычно выгибаясь в надежных сильных руках. Звуки и свет вокруг приглушились. Позолота перил под тонкими пальцами Сережи потускнела, покрываясь патиной. Олег поцеловал аккуратную мочку уха, вдохнул Сережин запах: эксклюзивный мужского парфюма с тонкой ноткой белого кедра и простоватый почти детский шампуня с терпко- сладким ароматом марокканского апельсина. Олега ощутимо вело, как и десять лет назад, когда от Сережи пахло дешевым банным мылом, солнечным теплом и пылью детдомовского двора. Волков улыбнулся недовольному ворчанию. Его Сережа никогда не был терпеливым. Он перехватил руки Олега и направил вниз. Полы его пиджака создавали обманчивую иллюзию уединения. Олега раздражала шелковисто-шерстяная броня из пиджаков и рубашек. Ему нужно было больше Сережи, его теплой кожи, его пересохших от волнения губ, его дыхания с фантомным ароматом любимого «Sprita». Олег ловко поймал тонкую руку, крепко сжал холодные пальцы, поцеловал тонкие косточки, запястье, чертыхнулся на крахмальный манжет, зажатый в плену запонки с крупным опалом, его Сережа всегда был эстетом. Разумовский вжал ладонь в ладонь и вновь откинул голову на плечо, обтянутое черным твидом. Белая кожа, отливающая перламутром в свете сотен ламп кажется совершенным холстом и Олег пишет на ней свою историю… длинно лижет, мягко целует, потирается трехдневной щетиной… Предательски длинная шея, уникальная линия челюсти, выступающий кадык, нежная впадинка между ключиц — его личный фетиш. У Сережи есть свой — три бесстыдно расстегнутые пуговицы Олеговой рубашки, надетой на скрипящее от чистоты собственное тело. — Ну же! — не просит — требует, и Олег выполняет. Как всегда и везде, сколько себя помнит. Чувственно кусает чуть ниже уха, легонько толкает вперед, на те самые перила и зарывается носом в рыжий апельсиновый шелк. — Сейчас… Сережа кивает нетерпеливо и снова подается назад, туда, где все давно уже тверже пресловутого белого кедра и жаждет разрядки. Олег прикусывает щеку до боли. До пелены перед глазами хочется сорвать с Сережи все эти дизайнерские тряпки, развернуть к себе впиться поцелуем в фруктово- сладкие от шампанского губы, а потом, не отводя глаз от расфокусированного взгляда цвета петербургского неба, смять в ладонях фарфор крепких бедер, усадить на эти перила и… Просящий стон выводит Олега из транса… Нет, ничего экстремального сегодня не будет… На подобное жаркое непотребство Сережа способен лишь в исключительных случаях, тогда, когда паника подступает слишком близко… и Птица рвется наружу, топорща черные перья и цепляясь крючковатыми когтями за мягкое нежное нутро. Тогда Олег спасает своего Сережу, идет по минному полю хрупкой Сережиной психики, даря ей покой, подчиняя себе тело и забирая в плен душу. Не силой — любовью. Так было в лифте после той памятной пресс-конференции, когда Разумовского накрыла паническая атака. Так было прямо на рабочем столе Сережи — стеклянно-хромированном дизайнерском монстре, гармонично сочетающемся с Боттичелли, когда Олег нашел костюм Чумного доктора, вызвав гнев Птицы на себя. После таких терапевтических сеансов они расхристанные и счастливые долго приходили в себя. Сережа прятал стыдливую улыбку на груди Олега, а Олег, вдыхая тяжелый аромат их общей страсти, отчетливо понимал, что каждый из них - единственно верное лекарство для другого. Индивидуальный нейролептик для бывшего солдата с ПТСР и гениального психопата… — Олежа? — возвращает Олега в реальность взволнованно-нетерпеливый шепот. Рука Волкова, повинуясь ему ползет ниже. Горячая гладкая кожа, подтянутый пресс. Он знает каждый миллиметр этого тела лучше чем свое собственное, любит уж точно много больше. Пальцы забираются под пояс Сережиных брюк, замирают на мгновение, а потом следуют дальше, под плотную ткань не скрывающих явного возбуждения брифов, где уже давно горячо и влажно. От первого прикосновения Сережа дергается и рвано выдыхает, но через мгновение подается к уверенно ласкающей руке, шипит сквозь стиснутые зубы, разрываясь между желанием поймать губами мягкие губы, обрамленные жесткой щетиной и желанием накрыть его руку своей. Хочется всего и сразу. Сережа не уверен, чего именно. Быстрее или медленнее, грубее или нежнее? Олег как всегда знает лучше. Олег его идеальный партнер, любимый, любовник, телохранитель и врач в одном лице. Сережа закрывает глаза, привычно отдаваясь чужим рукам. Под веками искрит, ноги дрожат от напряжения, в голове стоит белый шум. Движения Олега четкие, слаженные, удивительно верные, и Сереже остается только чувствовать и желать… только чего — скорейшей разрядки или неспешного запредельного удовольствия? Он ни в чем не уверен. Пусть решает Олег. Олег спешит. Приятная тяжесть любимого тела заводит, как и абсолютное доверие, с которым Сережа ему отдается, но Олег отчетливо понимает, что помещение «Золотого дракона» вовсе не то место, где примут и одобрят прилюдный почти секс. Мягкое давление, едва уловимое движение от корня по всей длине до невероятно чувствительной головки и Сережу словно бьет током. Восхищенный темный взгляд прожигает насквозь и губы сами ловят хриплое: — Давай, мой хороший, сделай это для меня… Голос Олега это отдельный Сережин фетиш. Он был способен вывести его из дичайшей депрессии так же легко, как и толкнуть за грань самой жаркой ночью. Сережа, повинуясь этому чувственному тембру, взрывается и, кажется, расщепляется на мельчайшие восторженные частицы, неимоверным усилием подавляя крик. В висках заполошенно бьется пульс, на ватных ногах он стоит только благодаря Олегу. Тот крепко держит его в объятиях и жарко дышит в затылок как и всегда позабыв обо всем, кроме Сережи и его удовольствия. Разумовский с трудом разлепляет дрожащие ресницы, чувствуя как горят скулы, знаменуя запоздалую было неловкость. В тоже самое время невозмутимый Олег уже протягивает ему извлеченный из кармана пиджака чистый носовой платок, одновременно профессиональным взором осматривая периметр на предмет камер и нежелательных свидетелей. Сережа не уверен, что те отделались бы легким испугом. Олег неспешно но уверенно увлекает его к лестнице. Сережа чувствует себя воздушным шариком в руках восхищенного малыша и не может сдержать улыбку, когда ему на ухо мягко рычит его личный ручной Волк. — Живо прощаться с этим сбродом и в машину. Безумно хочу целовать тебя, везде. Сережа исполняет просьбу незамедлительно.