'tis the damn season

Джисон натягивает воротник кожаной куртки повыше, пытаясь защититься от пронизывающего ледяного ветра. Нос онемел, зубы стучат. Зима здесь никогда не была снежной, и голая замерзшая земля, по которой он ступает, вызывает еще больше отвращения из-за мерцающих желтых уличных фонарей. Каждый год он возвращается домой. И каждый год он радуется, что уехал. Каждый год он проводит ровно два дня в своем родном городе. Ни один другой праздник, ни одно событие не могут оторвать его от тренировок. Двух дней более чем достаточно, чтобы порадовать родителей, выпить гоголь-моголь и поесть домашнее печенье, передавая друг другу жалкие три подарка у умирающей рождественской елки. Сорок восемь часов, чтобы вернуться ко всем воспоминаниям из детства. Это нетрудно, потому что здесь никогда ничего не меняется. Ноги помнят каждую кочку на грязной дороге к бару, единственному зданию, все еще освещенному в этот поздний час. Не только родители заставляли его возвращаться сюда каждое Рождество. Была еще одна причина оставаться здесь на несколько лишних часов. И эта причина ждет его в этом баре. Бар вызывает ассоциации с чем-то старинным, чем-то, что можно назвать модным словом «ретро», но совсем не преднамеренно. На деле это место никогда не стареет. В углу стоит бильярдный стол, вокруг – несколько уже пьяных посетителей. Маленькие сверкающие мишурой елочки в комплекте с крошечными светодиодными лампочками украшают стены и столешницу. Из дешевой, умирающей стереосистемы доносится едва различимая рождественская песня. Войдя в бар, Джисон отпускает воротник, и тело окутывает теплый воздух и успокаивающий запах алкоголя. Он осторожно тянет его вниз, открывая вид на ключицы в надежде, что этой ночью кое-кто оставит на них свои поцелуи. Этот кое-кто стоит у барной стойки, моет стаканы и едва слышно с кем-то разговаривает. На губах улыбка. Улыбка, которая должна быть предназначена только для Джисона. Он игнорирует укол ревности. Да, не стоило ожидать, что Минхо вечно будет один. Вот что он получает за то, что приезжает сюда всего на два дня. Но все же… у них была договоренность. И, если Минхо решил её нарушить, он должен был дать ему знать. Он садится у стойки, далеко, чтобы быть вне поля зрения. Ему нужно всё его внимание, а не мимолетный взгляд. Он кладет локти на стойку, сцепляет руки и ждет, когда его заметят. А они все не затыкаются. Смех, тихие голоса, нежные взгляды… тошнит от них. Он кашляет и, наконец, – не проходит и года, – встречается с ним взглядом. – Мне как всегда, – тихо говорит он, склонив голову набок. Минхо смотрит долго, внимательно. Губы расплываются в улыбке, сменяя удивление. – Конечно, – и отворачивается. Вообще Джисон не собирался пить, но так уж вышло. Мужчина, с которым разговаривал старший, подзывает его к себе, и Минхо мгновенно оказывается рядом с ним. Они обмениваются еще несколькими неразборчивыми фразами, машут друг другу, а затем мужчина встает, бросает на стойку несколько купюр и прощается. Скатертью дорожка. – Ты сменил прическу. Джисон резко возвращается к реальности. Минхо стоит перед ним и, даже когда он готовит напиток, все его внимание приковано к нему. Он проводит рукой по своим недавно окрашенным светлым волосам, дергает за прядку, чтобы понять, как она выглядит в этом тусклом свете. Цвет кажется желтым, а не красивым медовым, который он выбрал изначально. Волосы Минхо такие же, как всегда, темные, идеально уложенные. – Ну, я ведь должен выглядеть соответствующе, – отвечает он, вскинув бровь. Честно говоря, он сделал это только потому что его заставили. Тренер сказал, что, если он будет похож на айдола, сможет дебютировать быстрее. Выражение лица Минхо остается непроницаемым. – В прошлом году мне понравилось больше. Желудок скручивает, но он стискивает челюсть и остается бесстрастным. Он не любит спорить. Терпеть он тоже не любит, а Минхо явно его сейчас испытывает. Зачем он вообще заговорил об этом? Уколоть решил? – Вот, держи, – он сует стакан прямо ему в руки. Джисон на спиртное даже не смотрит, удерживая взгляд старшего. Но тот лишь небрежно облокачивается на стойку. – Скоро закрываемся, пей, – говорит он, но Джисон не двигается. – Я знаю, – тихо отвечает он. Потому что Минхо говорил ему это в прошлом году, и в позапрошлом, и каждый год. Когда он снова отворачивается, Джисон решает прекратить эту бесполезную игру в гляделки. – Чего ты ждешь? Парень смотрит на него так, будто понятия не имеет, о чем он говорит. Но он знает. Джисон знает, что он знает. Он ведь не забыл? – Я работаю, – и уходит к паре, играющей в бильярд. Ну да, Джисон подождет, ему же делать нечего – сидеть здесь всю ночь. Он с силой сжимает свой стакан и смотрит вниз. Кубик льда и апельсиновая кожура, плавающие в янтарной жидкости. Он делает глоток. Может, расслабит. Потому что сегодня всё иначе. Каждый сочельник по прибытии Джисона Минхо закрывал бар пораньше, брал его за руку и вел в подсобку. С каких это пор его приоритетное место занимают другие люди? Но затем пара, опрокинув пару стаканчиков, глядя на Минхо, машет на прощание, кладут бильярдные палки на стол и надевают куртки. Остаются только они вдвоем. Иного исхода ожидать не было смысла. Минхо щелкает табличкой на входной двери, официально объявляя бар закрытым. Возможно, он помнит. У Джисона есть мысль – далеко, где-то на задворках, – что Минхо забыл об их соглашении, но старший проходит мимо каждого окна, задергивая жалюзи, и отгораживает их от внешнего мира. Наблюдая за его молчаливыми действиями, Джисон чувствует, как в брюках становится немного тесно. – Я же сказал выпить до закрытия. Его голос ниже почти на октаву, а едва ощутимое рычание заставляет младшего ослабеть в коленях. Он выхватывает напиток из его рук и, не дрогнув, допивает остатки. – Какой нетерпеливый, – дует губы младший, скрестив руки на груди. Минхо вскидывает бровь, и Джисон снова чувствует, как по телу пробегает горячая волна. – Кто бы говорил. Джисон, стиснув губы, сует руку в карман, вытаскивает презерватив, который всегда носит с собой, и подбрасывает его в воздух. Минхо ловит его одной рукой, сжимает в кулак, и Джисон видит, как напрягаются мышцы его предплечья. И этого достаточно, чтобы он вскочил со стула, готовый пойти в подсобку. Затем он слышит позади цоканье. – Там ремонт. Вся эта традиция, вся её концепция заключалась в том, чтобы ничего не менялось. Всё должно было оставаться неизменным. Джисон поворачивается к Минхо, его дыхание становится всё тяжелее и тяжелее от разочарования. – Ну и… что? В тусклом свете ламп взгляд старшего кажется еще темнее. – Садись на бильярдный стол. Джисон открывает рот, чтобы возразить – шаткий деревянный стол вряд ли выдержит их обоих, – но чужой взгляд сверху вниз, плотно сжатые в тонкую линию губы, и Джисон решает не возражать. Спустя десять минут он понимает, что ошибся. Бильярдный стол оказывается очень даже крепким. Минхо двигается резко, и костяшки пальцев белеют, когда Джисон хватается за край. – Стоило ожидания, да? Джисон прижимает руку ко рту, пытаясь сдержать стоны и не слишком подпитывать его эго. В ответ на молчание рука старшего скользит от талии к горлу. Пальцы слегка душат длинную шею. – Ответь. – Д-да, – выдыхает Джисон. Он прикрывает глаза, откидывая голову на зеленый войлок, – Не останавливайся. – Ты опоздал, – он обхватывает его щеку, большим пальцем касаясь нижней губы. Толчки становятся резче, посылая ударные волны по телу, – Я уже решил, что ты не придешь. Джисон мягко покусывает его палец. – А ты был бы только рад этому, да? Минхо замедляется, переходя на более ровный ритм, он входит глубже, от чего младший закатывает глаза и поджимает пальцы ног. Ему нравится, когда Минхо не торопится, но черт возьми, ему хочется другого. Чтобы он набрал темп, чтобы разрушил его, чтобы заставил молить о большем, потому что знает, что Минхо еще как может сделать это. Но он так же прекрасно знает, для чего тот замедляется. Медленный темп позволяет ему перевести дыхание. – Собирался уехать с тем парнем, который раздевал тебя взглядом? Минхо давит смешок, на губах появляется злая усмешка. – Ревнуешь? Не знал, что ты умеешь. Думал, у тебя теперь есть всё, что ты хотел. Джисон молчит, желая только, чтобы Минхо ускорился. Он может только догадываться о том, что происходит в его голове. – Или… – продолжает Минхо, наклоняясь ближе. Джисон чувствует, как его дыхание смешивается с его собственным, – Ты что-то упустил? Он вовсе перестает двигаться, и Джисон скулит. Он проводит рукой по его волосам, большим пальцем поглаживая щеку. – Расскажешь? – Я скучал, – бормочет Джисон, – по этому. Он двумя руками обхватывает его талию и резко толкается внутрь. Джисон от внезапности вскрикивает. Он снова отстраняется, а затем опять входит. Джисон задыхается, чувствуя, как на глазах выступают слезы. Минхо входит в быстром, но ровном темпе, с каждым толчком задевая простату. – Я близко, – хнычет Джисон, впиваясь ногтями в зеленую обивку. Минхо пробегает пальцами по его животу, а затем обхватывает его член. Джисон кончает мгновение спустя, с его именем на губах. Он трясущимися руками упирается в его торс, умоляя остановиться, потому что от толчков в сочетании с тем, что он творил своими руками, перед глазами появляются звезды, а тело трясет от накрывшего оргазма. – А я думал, что проведу с тобой всю ночь, – тихо говорит Минхо себе под нос, но Джисон всё еще приходит в себя, и в голове нет места для чувства вины за то, что кончил раньше, чем он расчитывал. – Не уходи… – сердце стучит в ушах, тело горит. Минхо откидывает голову назад, он всё еще внутри него. Свободной рукой он обхватывает его лицо и приподнимает голову, заставив не сводить с себя глаз. – Боже, ты такой красивый, – бормочет он, и Джисон с улыбкой прикрывает глаза. Его хватка ослабевает, он наклоняется ниже и прижимается своими губами к его, медленно осыпая его поцелуями от подбородка вниз к ключице, а затем к месту над сердцем. Скажи мне, что я твой, – думает Джисон, когда старший нежно покусывает его шею, и к месту медленно приливает кровь. Он утыкается лицом в изгиб его шеи, и в его голове нет других связных слов, кроме Скажи мне, что я твой, потому что только ты способен заставить меня почувствовать хоть что-то. Но Минхо отстраняется, и Джисон может только представить, как сейчас выглядит дорожка отметин, тянущаяся от челюсти прямо к сердцу. – Нужно прибраться, – говорит Минхо и медленно, мучительно выходит. Джисон приподнимается на локтях и видит, что темное дерево, обрамляющее бильярдный стол, испачкано его собственной спермой, и краснеет. Минхо отпускает его талию и уходит за салфетками. Несмотря на теплый воздух в баре, по телу распространяется холодок. Становится больно. Больнее, чем можно себе представить. Он свешивает ноги со стола, нащупывает пол и садится. Затем он спрыгивает со стола, собирает свою одежду и, даже не потрудившись привести себя в порядок, натягивает футболку, боксеры и брюки. Он просто быстро примет душ, когда придет домой, и никто ничего не узнает. Надев куртку, он снова согревается, но это не идет ни в какое сравнение с теплом, которое он только что ощущал от тела Минхо, лежащего на нем. – Уже уходишь? Он поворачивается, проводит рукой по своим теперь уже растрепанным волосам и видит Минхо, возвратившегося из бара с тряпкой в руке. – А тебе нужна моя помощь? Минхо пожимает плечами. – Да вроде нет… – Не хочу, чтобы родители волновались, – быстро говорит он. Это ложь, и Минхо это знает. Раньше он всегда оставался до самого утра, и ни разу за все то время он не подумал о своих родителях. – Да, конечно, – он проводит тряпкой по столу, – Уже поздно, я могу отвезти тебя. – Спасибо, но мне идти минут десять. Хочу подышать свежим воздухом. Минхо кивает, но Джисон видит, как его челюсть напрягается. Он не понимает, почему. Они оба знают, что он не может оставаться дольше, чем нужно. Потому что нельзя нарушать традиции. Потому что перемены ведут к чувствам, которые лучше всего оставить в ржавом старом ящике на чердаке. Чувствам, которые лучше не трогать. Не проси меня остаться, – думает он, потянувшись к дверной ручке, и чувствует, как морозный ветер обдает кожу, – Потому что, если попросишь, я так и сделаю.

***

Он стоит у его двери. Сладкое печенье, обмен подарками у камина, который только заставил сильнее закутаться в плед, и тихий завтрак, заставившие его утонуть в вине за то, что произошло прошлой ночью. Хотелось уйти из дома. Пойти туда, где будет не так больно. Поэтому он, заявив, что хочет встретиться со старыми школьными друзьями, идет к Минхо. Его дом находится на пирсе, на окраине города. Он ничуть не изменился. Вокруг дома из светлого дерева по-прежнему растут лютики и маки, неподалеку – небольшой огород, волны мягко плещутся о скалы снаружи. Джисон слышит слабые крики чаек. Ему всегда нравилось проводить время после школы здесь, а не у себя дома. Летом, особенно когда они были детьми, они лазили по лесу за домом, катались на самодельных качелях, любили сидеть в старом домике на дереве. Они по-прежнему там. Джисон видит верхушки деревьев, выглядывающие из-за крыши, и вдруг вспоминает, каким шатким всё-таки был тот домик. Минхо открывает дверь и на его лице чистое удивление. Черт возьми, как можно выглядеть так хорошо в такую рань? Джисон знает огромное количество стажеров, отобранных исключительно за внешние данные, но ни один из них не идет ни в какое сравнение с Минхо, одетого в пижамный свитер и черную толстовку сверху, с растрепанными волосами, хлопающего полусонными глазами. – Джисон? Еще и восьми нет. – Ты не кончил. Минхо моргает. – Прошу прощения? – Вчера. Ты не кончил. У нас была сделка. – …сделка? Стой, ты чего… Джисон толкает его внутрь и закрывает за собой дверь. Он поглаживает его член сквозь ткань пижамных штанов, и господи, он сейчас с ума сойдет. Он хочет Минхо, хочет, чтобы он стонал только для него, чтобы кончил ему в рот и сказал, как ему понравилось, чтобы… – Джисон, остановись. Он, тяжело дыша, замирает. – Что случилось? – тихим голосом спрашивает он, всё еще не в силах противостоять командному, ледяному тону, которым Минхо к нему обращается. Минхо хватает его за запястья. – Сейчас утро, Рождество, и я не в настроении для этого. Джисон, покраснев, отступает назад. Становится стыдно. Он надеялся, что Минхо будет готов к этому в любой момент. – Прости, – бормочет он, и Минхо ослабляет хватку. – Не нужно. – Я не хотел оставаться в долгу, – так же тихо говорит он. Минхо вздыхает, но уголки его губ слегка приподнимаются. – Дай мне минуту, чтобы немного проснуться, хорошо? Пойдем в дом. Джисон нервничает. Если сад остался прежним, то и дом – тоже. Таким же, каким он помнил его со школьной скамьи. Он не готов к этому. Но он всё же идет следом за ним через фойе в гостиную, которая совсем не изменилась. Низкие деревянные балки на потолке, огонь, потрескивающий в кирпичном камине, картины на стенах, снежные шары, расположенные на каминной полке, большие окна, из которых открывается прекрасный вид на море. Его носки скользят по полированному полу, а затем он ступает на пушистый бело-голубой ковер, и в одно мгновение ему снова восемь, и Минхо впервые пригласил его к себе, чтобы подготовиться к тесту по математике. В углу стоит рождественская елка, скудно украшенная смещенной от центра золотой звездой сверху, а аромат сосновых листьев и пряничного печенья такой сладкий, что он снова чувствует себя как дома. Кроме их шагов и потрескивающего огня, в остальной части дома тихо. Так тихо, что становится больно. – А отец где? – спрашивает он, оглядывая комнату. – Э-э… – Минхо останавливается перед ним, засунув руки в карманы и уставившись на полированные деревянные половицы, – Он умер. Несколько месяцев назад. Будто сердце в кулак сжали. – О. – Да. – Мне очень жаль. Минхо качает головой. – Он так и не смог пережить смерть мамы. Он знает, очень хорошо знает. Последний год в средней школе, середина января, около полуночи… Минхо звонит ему, говорит что-то бессвязное, всхлипывает в трубку, и Джисон бросает все и бежит к нему домой. Пара полицейских сообщают его отцу об аварии, его жена погибла на месте. Заледеневшая дорога, туман, плохая видимость и неисправные светофоры. Они не пошли в школу на следующее утро. Минхо проплакал весь день, Джисон всё это время обнимал его. До самой ночи, пока у старшего не иссякли силы. Джисон забил на тесты, контрольные, домашние задания, оставаясь с Минхо и следя за тем, чтобы он ел, и чтобы его не вырывало, когда он ненадолго выходил из его комнаты. – Послушай… – Минхо сглатывает, быстро моргая, – все в порядке, правда, я в порядке. Я был готов к его смерти, просто… сейчас… сейчас здесь так тихо. Джисон медленно кивает. Сердце болит за него. Возможно, есть что-то горько-сладкое в том, что его родители снова вместе; родственных душ не существует, но только так можно назвать его родителей. Он вспоминает, как они однажды занимались у старшего в комнате и услышали крики, а когда выглянули в окно, увидели их. Они поливали сад и играли с разбрызгивателем, обливая друг друга водой и чуть не падая со смеху на мокрую летнюю траву. – Значит… Рождество ты проведешь один? – Только утром. Я собирался чуть позже встретиться со своим боссом, у нее сегодня тоже нет никаких дел. Джисон чувствует, как внутри снова вспыхивает ревность, но на этот раз виноват в этом только он. Это ему нужен Минхо, а не Минхо – он. От этого и больнее. – У меня тоже, – медленно говорит он, – Можем пообедать вместе, если ты не… Глаза старшего загораются. – Да, с удовольствием. Только здоровой пищи у меня подавно нет, у меня и на завтрак-то печенье. Джисон вспоминает о строгой диете, на которой он сидит по наставлению тренера. Что ж, одно печенье не повредит. Интересно, сколько в нем калорий? А заметят ли это работники компании, когда будут взвешивать его? – Звучит здорово, – он прерывает свои внутренние дебаты, – Сладкое на завтрак – это неотъемлемая часть Рождества. – И не только, – Минхо подмигивает и направляется на кухню, откуда доносится пряничный аромат. И все же ты выглядишь отлично, думает Джисон, про себя хмурясь. – Может, поедим на лодке? Солнце скоро взойдет. Джисон скрещивает руки на груди, пряча ладони в рукавах. – Там холодно. – Ну, мы можем посидеть в каюте… Не говори, не говори это, пожалуйста. – …как раньше. Секунда, и в голове проносятся воспоминания о каждых выходных, каникулах и каждом лете, которые они провели на двухэтажной лодке его семьи, либо бегая по палубе под палящим солнцем, либо обнимаясь под одеялами в каюте, пока лодка покачивалась на воде. Их первый поцелуй был здесь; они были подростками, праздновали окончание школы, Минхо тогда внезапно подался вперед и мягко коснулся своими губами его. Джисон до сих пор помнит клубничный привкус мороженого, помнит, какими мягкими были его губы. Когда он не ответил, старший отстранился, и они, не говоря ни слова, поплыли обратно к берегу. На следующий день Джисон всё же поцеловал его, отчаянно, желанно. Хотелось больше: его губ, его рук, его тела, хотелось, чтобы он обнял его, крепко-крепко. Они каждую неделю приходили на лодку, туда, где их никто не видел, особенно во время летних каникул. Они дрейфовали по воде, а потом Минхо взял его за руку и повел его в каюту, убедившись при этом, что все жалюзи были закрыты. На всякий случай. И Джисон сдается. Минхо ведет их по каменистой тропинке, усыпанной увядающими от холода цветами, к докам, где их ждет лодка, мягко покачивающаяся на ветру. Даже после всех этих лет она в первозданном состоянии. Джисон представляет, как Минхо теперь самостоятельно ухаживает за ней, следит за садом, вытирает пыль в доме. Если только в его жизни нет кого-то, кто ему с этим помогает. Он пытается выбросить из головы воспоминания о мужчине из бара. Он ступает на палубу, и Минхо направляется в каюту, запустив двигатель. Рев мотора как спусковой крючок, вызывающий каждое воспоминание. В каюте тесно, в одном углу располагается мини-кухня, в другом – столик для обедов и безупречно чистый кожаный диван, на котором можно поспать, если разложить. Секс на этом диване был под запретом, потому что отец Минхо обычно использовал лодку для общения с коллегами из других компаний, чтобы обсудить создание рабочих мест в городе, поэтому они не хотели рисковать и оставлять какие-то следы. Но они всё равно проводили на нем часы: спали, отдыхали, обнимаясь до самого заката, засыпая под шум морских волн и просыпались в объятиях друг друга. Джисон кожей чувствует, как пальцы старшего пробегают по его волосам, гладят щеку, в то время как он сам жмется ближе, держась за чужое тепло, как за спасательный круг, чувствуя прохладный осенний бриз. Эти моменты не сравнить ни с чем. И говорить ничего не нужно было, потому что они знали. Им приходилось скрывать объятия и нежные поцелуи от остальных, потому что никто не должен был знать. Они бы не поняли. Джисон не был на этой лодке уже много лет. – Ты дрожишь. Голос старшего разрушает слайд-шоу воспоминаний в голове. Он даже не понял, что лодка покинула доки и поплыла по каналу, мимо скал, окраины города, к открытым водам. Солнце почти поднялось над горизонтом. По телу бежит холодок. Дверь каюты закрыта, а обогреватель постепенно нагревает комнату, поэтому ему не должно быть холодно. Но его просто трясет. Минхо выходит из закрытой кабины и хватает с дивана одно из толстых вязаных одеял. Он садится рядом и накидывает его Джисону на плечи. Его руки задерживаются на плечах и крепко сжимают ткань, согревая ладони. Джисон поднимает глаза и встречается с ним взглядом. И он молчит, как всегда, потому что говорить не нужно. Молчит, когда Минхо касается его щеки, останавливается на подбородке. Молчит, когда он нежно приподнимает его подбородок, потому что всё это так знакомо. И когда Минхо целует его, он прикрывает глаза и растворяется в воспоминаниях. Нет летнего вкуса клубники, нет лимонада, который они пили перед тем, как поцеловались в домике на дереве, нет сахарной ваты с городской ярмарки или пунша, который они пили на выпускном. Его губы просто холодные. Джисон тянется к воротнику его куртки и притягивает ближе. Будто отчаянно хочет снова ощутить вкус воспоминаний. Как давно, думает он, как давно они не целовались просто так? Одетые, укутанные в одеяло. Поцелуи просто ради поцелуев, а не после секса. Больше. Джисону нужно больше. Минхо нежно обхватывает ладонями его лицо, будто сдерживается, и это сводит с ума. Джисон не хочет грубости, он просто хочет больше. Минхо отрывается. И тащит его к дивану. Желание снова бежит по венам, беря верх над инстинктами, и он опускается на колени на покрытый ковром пол, а Минхо садится на край, раздвинув ноги. Джисон улыбается про себя и сбрасывает куртку как раз в тот момент, когда Минхо практически срывает свою. Его руки дрожат, когда он расстегивает его ремень, а затем и джинсы. Они никогда не делали этого на лодке. Они были близко, но одежда всегда оставалась на месте. – Какой нетерпеливый, – выдыхает Минхо, наблюдая за тем, как младший в спешке стягивает с него джинсы. – А ты – нет? – в ответ дразнит Джисон, скользнув ладонью по твердеющей плоти сквозь ткань боксеров, и Минхо резко выдыхает. Ну наконец-то, – думает Джисон и стягивает с него белье, обнажив наполовину твердый член. Разум затуманивается, и единственная ясная мысль – это поскорее взять его в рот, но он отчаянно пытается сдерживаться. Он сплевывает на ладонь и обхватывает его рукой, медленно поглаживая. Он прикусывает губу, сопротивляясь сделать это прямо сейчас, но вместо этого продолжает набирать темп. Медленно, но уверенно. Дыхание Минхо учащается, но проходит минута, и он все еще молчит, и этого мало. Он внезапно выпрямляется, обхватывает лицо младшего ладонями и приподнимает на себя, а затем снова целует. – Когда ты перестанешь дразнить меня? – Когда ты начнешь умолять, – задыхаясь, отвечает Джисон. Минхо вздыхает. – Ты меня доведешь когда-нибудь, Хан Джисон. Он ухмыляется. Уверенность возрастает. – Скажи, чего ты хочешь. – Я… м-м… я хочу, – слова переходят в хриплые стоны, он проводит рукой по его волосам, убирает челку со лба, чтобы видеть его получше. – М? – он водит рукой быстрее, но чуть ослабляет хватку, – Хочешь кончить мне в рот? – Блять, Джисон, – выдыхает он, откинув голову. – Ничем не могу помочь, пока ты не попросишь нормально, – говорит он, наслаждаясь эффектом, который проивзодят на старшего его слова. Он редко говорит в такие моменты, но мысленно делает себе пометку делать это почаще. Минхо крепче сжимает его волосы, слегка их оттягивая. – Хватит. – Умоляй, – шепчет Джисон. Минхо стонет, дыхание сбивается. – Хочу кончить тебе в рот. – А волшебное слово? Минхо рычит, сильнее дернув его за волосы, и их взгляды встречаются. Ледяной взгляд. Тот самый, что обычно заставляет его вздрогнуть. Но на этот раз он только заставляет ухмыльнуться. Он замедляется и останавливается. Проигрывать он не намерен. – Думаю, нам стоит закончить, – усмехается он. – Какой же упрямый. – Ага, – он вовсе убирает руку с его члена, и Минхо чуть не стонет. – Ладно, ладно, – выдыхает он, – Пожалуйста… просто пожалуйста… Это самое большее, на что он может согласиться, поэтому Джисон опускает голову и проводит языком по основанию, покрывая его слюной. Он снова чувствует, как его больно дергают за волосы, и воспринимает это как признак того, что терпение старшего иссякает. Он хотел бы подразнить его подольше, втайне наслаждаясь острой болью, но он знает, как сильно Минхо не любит, когда он над ним издевается. Он вбирает сантиметр за сантиметром, скользя языком по головке. Минхо осторожно толкается бедрами, оказываясь глубже, пока Джисон не скулит, почувствовав, как головка вот-вот коснется задней части горла. – Ты в порядке? – тихо спрашивает Минхо, мгновенно отпуская его волосы. Его глаза слезятся, но он кивает, чувствуя разочарование от того, что не смог взять его полностью. – Эй, эй, – мягко говорит Минхо, – Не надо, тебе будет больно. Джисон обхватывает ту часть, до которой не может дотянуться, и начинает поглаживать ее уже рукой, отчаянно желая заставить его стонать. Он обводит языком головку, втягивает щеки. По подбородку течет слюна, темп ускоряется, горло и челюсть болят, но ему плевать, потому что ему нужна реакция. Та, которую он получал всегда. – Джисон… Зрение туманится от слез, и он чувствует, что челюсть вот-вот отвалится, но Минхо только тихо дышит, и этого мало. – Джисон, остановись. Его голос срывается, и Джисон останавливается. – Я сделал что-то не так? И видит, что по его щекам текут слезы, а тело дрожит. – Минхо? – Прости, я не могу, – дрожащим голосом говорит Минхо, смаргивая слезы, – Я не могу… я не могу. Джисон игнорирует тошноту, надеясь, что это не из-за него. – Хорошо, хорошо, – медленно говорит он, вытирая губы, – Все в порядке. – Я… прости, – слезы текут с новой силой, – Дело не в тебе. Клянусь, ты… ты все сделал правильно, клянусь… я не знаю, что со мной. – Не извиняйся, – мягко говорит Джисон, натягивая его белье. Он замечает, что его ноги слегка дрожат, – Всё хорошо. Он забирается ему на колени, и Минхо обвивает руками его талию, удерживая на месте, и Джисон, наклонившись, нежно его целует. – Все хорошо, – повторяет он успокаивающим голосом. Минхо кладет голову ему на плечо, – Все нормально, – целует в лоб. Минхо поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. Он будто прямо в душу смотрит. Взгляд разбитый, и видеть его таким невыносимо. – Прости, – шепчет Минхо. Их лбы соприкасаются. – Не извиняйся, – отвечает Джисон, играя с темными растрепанными прядками, – Это ничего не меняет, слышишь? Все хорошо. – Правда? – Я просто хотел сделать тебе приятно, – поглаживает его по волосам, – И, если ты не в настроении, все в порядке. Ты не виноват. Он целует его нос, а затем щеки, смахивая слезы. – Хочешь поговорить? – осторожно спрашивает он, пытаясь прочесть его пустое выражение лица. – Просто… тишина, – слабо отвечает старший, – Здесь так… тихо. И так холодно. Джисон обхватывает руками его шею, прижимает его голову к своей груди и чувствует, как морские волны мягко раскачивают лодку. – Когда ты уезжаешь? – спрашивает Минхо приглушенно. Он крепко сжимает его талию, будто держится за спасательный круг. – Через несколько часов, – губами касается уха, – Мы успеваем поднять жалюзи, съесть еще печенья и полюбоваться восходом солнца. Минхо кивает, и он слезает с его колен. Подняв жалюзи, он видит, как от яркой белой точки на горизонте идут красные отблески, осветившие темно-синее небо. Когда обзор становится ясным, старший открывает банку с печеньем, и Джисон снова садится ему на колени, а тот снова его обнимает. Даже самый сильный обогреватель не сможет согреть его так, как это делает Минхо. – Спасибо, – шепчет Минхо, целуя его в шею. Ты – мое все, думает Джисон и прикрывает глаза. Надеюсь, ты это знаешь. Я вижу, что тебе больно, и это разрушает меня. Нет ничего больнее, чем снова и снова уезжать. Снова и снова бросать его. Но он делает это каждый год. Делает, потому что должен.

***

Минхо пришвартовывает лодку, и Джисон спрыгивает на мокрое дерево доков. Полуденное солнце уже выглядывает из-за белоснежных облаков. Их ждет зимний морской бриз, и Джисон понимает, что снова хочет обнять его, потому что пальцы начинают неметь, даже когда он кутается в теплое одеяло. – Пойдем внутрь, – торопит его старший, привязывая лодку к причалу. Джисон следит за его взглядом, на сереющие облака, собирающиеся у горизонта у скал, – Скоро начнется дождь, а в это время года бывает и шторм. – Понял, – он торопливо поднимается к дому по каменистой тропинке, а Минхо следует за ним по пятам. Внутренний дворик так же замысловато украшен и ухожен, как и остальная часть дома. Деревянная палуба обрамлена рядом коротких, подстриженных кустов и пышных свисающих растений, слегка увядающих зимой, но явно все еще живых. – Теперь ты справляешься со всем этим один, да? Минхо пожимает плечами: – Сейчас да, но ненадолго. – В каком смысле? Минхо, взяв инициативу на себя, отпирает заднюю дверь. Теплый, домашний, пряный воздух манит их внутрь. – Я продаю лодку. Джисон замирает. – Почему? – его голос дрожит, и тело, не привыкшее к теплу, – тоже. – Мне она не нужна, а держать её здесь очень дорого, – тихо говорит Минхо, – И у меня уже есть пара покупателей. Джисон стискивает зубы, стараясь оставаться невозмутимым. Это значит, что кто-то другой теперь будет бегать по палубе, обнимать, целовать кого-то в каюте… эта лодка должна принадлежать Минхо. Это ведь… их лодка. – Ты не можешь так просто продать её, – решительно говорит он. Ты не можешь продать ее так, будто она ничего для тебя не значит. – Мне нужны деньги, Джисон, – выдыхает он, – И даже когда я продам её, этого будет мало. Джисон склоняет голову набок, а затем понимает. – Дом я тоже продаю, – он говорит это себе под нос, избегая его взгляда. Джисон чувствует, как сердце сжимается. Медленно, мучительно. – Ты уезжаешь? – собственный голос звучит слабо. – Не сейчас, но да… меня здесь больше ничего не держит. Дом хороший, поэтому, продав его, я смогу окончить колледж в городе, возможно, в Сеуле. Хочется кричать. Ты не можешь уехать. Потому что тогда в этом месте не останется ничего из моего детства, что я по-настоящему люблю. – Я думал… я думал, это твой дом, – медленно говорит он, сглатывая, чтобы сдержать слезы. – Так и есть, – Минхо снимает куртку и аккуратно вешает ее на крючок у двери. Джисон делает то же самое. Внутри тепло, поэтому Джисон не понимает, почему он всё еще дрожит. – Но ты так долго жил здесь. Ты не должен уезжать. Это была моя мечта, а не твоя. Минхо пожимает плечами. – Все когда-нибудь должны покинуть родное гнездо, правда? Просто мне на это понадобилось больше времени, чем остальным. Ты помнишь? Помнишь, что я сказал тебе в тот день, когда уехал? Что ты – единственная хорошая вещь в этом гнилом месте? А ты сказал, что гордишься мной, но, уезжая, я смотрел в зеркало заднего вида и видел, как тебя разрывает на части. Джисон оглядывает дом, пытаясь запечатлеть каждую полоску краски на стенах, каждую линию на деревянном полу, любую вещь, которую сможет запомнить. Он вспоминает свой сон. Сон, который приснился ему в одну из первых ночей в Сеуле, в общежитии для стажеров. Все было новым. Его воротило от всего этого. Высокие здания и шумные улицы, незнакомые люди, разговаривающие с сотрудниками лейбла, люди, способные повысить шансы на его дебют, но игнорирующие его большую часть времени. Тогда он впервые в жизни поел на завтрак какую-то низкокалорийную дрянь. Один. Он лег спать, и ему приснился водный бой с садовым шлангом в доме старшего. Только в этот раз вместо его родителей были они с Минхо. И вода, которой он его обливал, казалась такой реальной, что он проснулся, думая, что тонет. В ту ночь он принял решение вернуться домой на Рождество и снова поцеловать его. Он собирался попросить его подождать. Подожди, пока меня вышвырнут оттуда. Подожди, пока меня выгонят за то, что я ничего не умею, когда компания скажет, что я никогда не дебютирую. А потом я вернусь и пройду по дороге, которую знаю, как свои пять пальцев. К тебе. Но когда он вернулся домой и приехал к нему поздно ночью, зимние ветры покалывали его щеки, и он увидел незнакомую машину рядом с его домом. Свет был выключен, за исключением одной комнаты. Его спальни. В ту ночь и на следующий день он топил свою боль в местном баре, где, к его ужасу, Минхо устроился барменом. И когда Минхо увидел его, наконец, вернувшегося домой, его глаза засияли. Но Джисон почувствовал только злость. Но еще больше он злился на себя. Он ненавидел себя. Как ты мог бросить меня? Но Минхо знал его слишком хорошо. Он сразу понял, что что-то не так, поэтому, когда он отвел его в подсобку и вполголоса спросил, все ли в порядке в Сеуле, Джисон только закатил глаза и отвернулся. А потом они поссорились. Сильнее, чем когда-либо раньше. Не из-за того, что Джисон уехал, или из-за того, что Минхо решил двигаться дальше. Они просто… говорили друг другу то, чего не стоило, пытаясь сделать побольнее, будто видеть, как другой страдает, стало их личным наркотиком. Джисон оттолкнул его. Минхо тяжело дышал, будто собирался ударить в ответ. Поэтому Джисон поцеловал его. Грубо, резко. В ту ночь одежда валялась где-то в углу, на запястьях остались следы, на спине – отметины, а на талии – синяки. Это не было похоже на то, что было между ними раньше. А потом Джисон ушел. И вернулся через год. – Но ты ненавидишь большие города, – говорит он, подавляя воспоминания, – Так зачем же поступать туда в колледж? Минхо скрещивает руки на груди. – Не велика беда, привыкну. – Вечно ты так, – отвечает Джисон, стараясь говорить тихо, – Я знаю, что здесь у тебя ничего не осталось, но что же тогда тянет тебя в город? – А тебя? – Мои амбиции, – говорит так, будто это очевидно, – Здесь мне искать нечего. – А что, если я тоже хочу получить нормальную работу? Я не собираюсь быть барменом до конца своей жизни. Джисон понимает, что ведет себя, как эгоист, но ничего не может с собой поделать. Это не тот аспект его жизни, который он хотел бы изменить. – Это тот парень, я прав? Минхо щурится. – Что? – Тот парень из бара. Я знаю всех в этом городе. А его я никогда раньше не видел. – Джисон, о чем ты, блять, вообще говоришь? – Он флиртовал с тобой, – усмехается он. Глаза старшего расширяются. – Значит, ты и правда ревновал? – Что, с ним уезжаешь? – С парнем, который помогает мне продать эту чертову лодку? Желудок скручивает от чувства вины, но отступать он не собирается. – Какой ты наивный, ему нужно куда больше, чем просто лодка. Иначе зачем бы он перся в этот чертов бар так поздно? – Хватит, – говорит Минхо, – Ты не имеешь права распоряжаться моей жизнью, когда проводишь со мной всего несколько часов в году. Внутри все горит. – Тебе повезло, что я могу уделить тебе хотя бы несколько часов. Минхо выглядит так, будто ему дали пощечину. – Да… мне повезло. Хочется сказать больше, но он знает, что на эмоциях он может сказать то, о чем будет жалеть. Может сказать то, за что не сможет потом вымолить прощения. – Мне пора. – Ага. – Хочу вернуться домой, пока не стемнело. – Да. Он тянется за курткой, готовый покинуть самое теплое на свете место. Минхо на него даже не смотрит. Он вцепляется в ручку двери. – На следующий год… всё еще в силе? – Ага. Он кивает и открывает дверь. Не оглядывается. Сев в машину, он захлопывает дверь. И плачет. Почему ты не попросил меня остаться? Он задыхается, зрение затуманивается, а глаза наполняются слезами. Он поворачивает ключ. Двигатель оживает. Скажи ты хоть слово, и я бы остался. Только ради тебя. Но будущее в Сеуле, о котором он так мечтал с детства, ждет его. И он не может сдаться. Он жмет на педаль газа и выезжает из этого места, наверное, в последний раз. Отводит взгляд, стараясь не смотреть в окно заднего вида, на дом, исчезающий в лесистой местности. На единственное место, которое он считал своим домом. И он снова бросает единственного человека, которого когда-либо любил.