Поезд потустороннего вокзала

      Сигаретный дым лёгким серым паром взмывает к небу, теряясь в мрачных, тусклых облаках, нависших над столь же серым и угрюмым городом.       О, Уилбур, самый несчастный человек во внешнем и загробном мирах. Самый наивный и самый жестоко обманутый обещаниями и лживыми сказками. Когда ему говорили, что смерть - спасение от всех бед, он конечно верил.       Верил и в бредовое очищение, заключённое среди раскаяния — и сам позволил острому клинку вонзиться в неприкрытую грудь.       В его памяти, в разуме, которым он остался, ещё свежи воспоминания о теплых слезах отца, кои остались несмываемыми пятнами на рукаве потрёпанного, грязно-бурого пальто, и о своих заверениях, что он будет в порядке, что он найдет лучший мир.       Лучший, какое смешное слово. Проще было бы сказать, что Уил застрянет в отвратительном кошмаре, в своей мертвой мечте. Не сам Сут, конечно, только его медленно сходящий с ума рассудок. Душа, чистая, ангельски добрая, какой была всегда, осталась бродить по земле, самозабвенно радуясь тому, что сильный голос рассудка больше над ней не властен, больше не может продолжать тащить за собой в пучину безумия.       О, конечно, Гостбур, эта душонка, она все помнит, до единого мига жизни. Как Уилбур подавлял голос совести, как подавлял убедительные мольбы остановить безумие. Как Уилбур сам следовал только зову разума, но не сердца, ожесточенно подставляя друзей упрямством, ради сохранения нации.       И Гостбур уж точно не хотел, чтобы Уилбур вернулся в мир живых. Призрак настолько невзлюбил давящее на него тело, что даже потребовал забыть в свою сторону имя "Уилбур".       Сут сосредоточено-монотонно постукал сигаретой по краю грубо отесанной доски лавочки, на которой сидел, стряхивая пепел. Затем снова втянул едкий дым, зажмуривая от горького удовольствия темные глаза — полностью черные, с болезненными огоньками безумия и застывших слез.       Да, он застрял здесь, в своей настолько же мертвой мечте, как и хладное тело революционера. Л'Манбург, целый, тронутый временем только лишь для того, чтобы стать ещё краше, Л'Манбург будущего.       Высотки домов, огромные площади, аллеи, статуи, пристани на речке неподалеку, огромный пустой вокзал.       Все пустое.       Ни единый фонарь не горел, не изливал даже дрожащего света, в окнах тоскливо мерцали стекла, отражая бессолнечное, мертвое небо.       Ни луны, ни дневного светила, ни звёзд — пустота.       Уилбур щурится близоруко, глядя на какую-то высотку вдалеке.       Его зрение упало ещё при жизни, потому здесь, чтобы не теряться в бескрайних серых просторах, разбавляемых тонкими прожилками бледно-коричневых деревьев, парень отыскал себе в брошенных магазинчиках наиболее удобные очки. Не компенсирующие недостаток зрение полностью, так что дальше пары сотен шагов приходилось напрягать глаза вновь, круглые, в тонкой оправе, чуточку поцарапанные, но ставшие (за тринадцать лет, как окажется позже) такими родными, что Уил даже прикрепил к их дужкам тонкую цепочку, чтобы не забыть и не потерять в очередном бесцельном брождении.       И Сут снова выдыхает терпкий дым, оседающий въедливый гарью в носу, мечтая слиться с тяжёлым небом, чтобы не ощущать этого Ада, этой тупой боли от пустоты в груди.       Нет, все же, загробный мир совсем не пошел Уилбуру на пользу. Здесь он пристрастился курить, чтобы чувствовать хоть что-то похожее на обыкновенную жизнь простого смертного.       Все дома были для него открыты, все кофейни, прилавки, квартиры, но ничего из существующего не могло пригодиться заблудшему разуму.       Сут мог взять столько еды, сколько был способен удержать в руках — но он не чувствовал ни капли голода за все долгие годы.       Сут мог спать на любой кровати, какой только захотел, укрываясь настолько теплым пледом, каким только душа пожелает — но ему не требовался отдых и сон.       Сут мог развлекаться так, как только соблаговолит выдумать разум — но ничего в этом месте не работало исправно. Книги пестрили тремя страницами целого текста, в соотношении к сотне вырванных и изорванных на мелкие кусочки. Телевизор и радио — шумели помехами, а телефон… Когда Уил снял трубку, чтобы позвонить хоть куда-то: может отцу, может своему сыну, — из динамика раздался нечеловеческий ор и такой странный шепот, что три дня к ряду парень бродил сгорбившись и оглядываясь: "а не пришли ли эти демоны за ним?"       Единственным счастьем в этом пустующем глупом мирке было бесцельно бродить по километрам улиц и площадей, в поисках незнамо чего, но желательно целых книг.       Уилбур старательно развлекался тем, что нашел карту своего значительно разросшегося Манбурга и отмечал те улицы, по которым прошел, желая обходить пешком все и всюду.       Но так как усталости он не ощущал, занятие подобного рода не могло длиться слишком долго, и тогда пришлось, пересиливая страх, усугубленный одиночеством и тишиной, забираться в каждый дом и рассматривать каждую комнатку в нём, чтобы хоть как-то скрасить тяжёлые будни.       Удивляло больше отсутствие Шлатта, отсутствие мертвого Мексиканского Дрима — им просто не нашлось местечка в этом городе, несмотря на то, что Уил был готов терпеть пусть и своего злейшего врага, ради разговора с кем-то.       Сут был душу готов продать — пусть сама душа была от него отдельна и на это не подписалась бы — лишь бы его выпустили, лишь бы вновь за тринадцать лет он услышал чей-то голос. Он не мог сойти с ума, возможно, потому что времени здесь не было, не мог заработать шизофрению, чтобы с интересом провести светскую беседу между своими голосами, потому просто остановился в той стадии безумия, в которой умер.       Уилбур отдал бы все, чтобы воскреснуть. Чтобы Гостбур наконец вернулся в своё тело, воссоединил душу и разум — и тогда Сут бы стал единым, целым и живым.       Но ох, и ах, подчиняться подавляющей воле разума душа желанием не горела, а Уил — сгорал. Тлеющая лучинка, которая вот-вот могла погаснуть, и только отсутствие времени в нормальном понимании держало неизбежный конец на удалении.       Снова облачко дыма летит свободное к небу — тонкое и рассеянное, словно утренний туман.       Ах, туман, неизвестная мерзкая вещь, скопившаяся вокруг города плотным кольцом так, что попав в него, не сможешь рассмотреть даже пальцы на своей руке. Когда-то, отчаявшийся, Уилбур пытался пробраться сквозь этот туман, брёл с надеждой, что за ним есть ещё куда более прекрасный город, а может даже другие люди и спасение его грешного сознания, но, увы, туман лишь выводил входящего на то место, откуда движение было начато.       Ни возле речки, ни в железнодорожном туннеле, он не менял своих свойств, становясь будто все плотнее, плотнее, покуда Сут не оказывался вновь в Л'Манбурге.       В своей мечте, которую уже даже сам парень так дико желал уничтожить вновь.       И даже сейчас, сидя на перроне, мужчина буравил взглядом эту липкую белую массу тумана с неизвестными свойствами, отчаянно думая, что ещё ему можно предпринять. Хотя, даже нет, не отчаянно. За тринадцать лет он уже свыкся с мыслью, что никто, никто на белом свете не захочет ему помочь, никто не вытащит его из этого Ада. Единственным развлечением будет курить, растягивая сигарету на долгие часы, если только они здесь есть, глядеть в пустое небо и ждать.       Ждать чего-то.       Солнца ли, что тёплыми руками положит лучи на бледное, осунувшееся лицо Уила, израненное царапинами от разлетевшихся во взрыве осколков, ветра ли, что будет трепать флаг Л'Манбурга, безжизненно лежащий на флагштоке вокзала, звуков ли, что заставят мертвое молчащее сердце в груди Сута вновь трепыхаться в радостном ощущении жизни.       Рана на груди снова заныла, болезненно, словно именно она заменяла душу, вытекшую из тела.       Уил схватился за тускло-желтый свитер, заменивший изорванную белую рубаху, и столь же угрюмо и болезненно застонал, выронив сигарету на бетонный пол.       Ни за год, ни за два он всё ещё так и не привык к этому ощущению, что не перебивалось ни обезболивающими, ни попытками перетянуть рану бинтами. Хотя бы не кровоточит, и то замечательно. Боль отдавалась во всем теле неприятными разрядами, даже нельзя было шевельнуть рукой. Уил лишь мог успокаивать себя наивными мыслями, что это скоро пройдет, как проходило всегда, что когда-нибудь все плохое в его жизни закончится.       Он ведь просто не знал, что и предпринять, бесцельно глядя на ржавые рельсы с прогнившими шпалами со своей стороны и блестящие полировкой, чистенькие с другой.       Это место было единственным источником шума и развлечения для обездоленного, нищего революционера. Здесь, на перроне, он не раз встречал поезда — настоящие, шумные, но все же призраки. Они быстро подъезжали к платформе, и часто пролетали мимо стрелой, всегда в сторону тоннеля справа от вокзала, обдав Сута потоком тепла из-под тяжёлых вагонов. Редко когда состав, скрипя тормозами, останавливался у забытой всеми судьбами платформы Манберга.       Двери с грохотом открывались и оттуда выплывали неясные бесформенные тени, лишь отдаленно напоминающие людей.       Уилбур пытался с ними говорить — существа молчали, он пытался кричать — они все ещё не отвечали, торжественно плывя по маршруту, который знали одни они. Преодолевали город, скрываясь в тумане, который все так же не хотел пускать Сута дальше окраинной улицы.       Остановиться на чем-то без отчаянных попыток действия — это не черта мужчины, потому он решился заскочить на летящий стрелой поезд.       К сожалению, ему никак не удавалось схватиться хотя бы за ручку, хоть за какой-нибудь выступ. Металл ускользал вслед за убегающим составом, больно ударяя по руке. Штуки три обширных синяков на руках Сута заметить точно можно.       Парень пробовал и иной способ: едва поезд тормозил, он, расталкивая слабые беспомощные тени, взлетал на подножку, стараясь протиснуться в приветливо распахнутые двери.       Однако, что-то, называясь проводником или кондуктором, зависело от вида поезда, грубо выталкивало его, ругаясь:       —Куда лезешь без билета!       Какого ещё к черту билета?       Сут был готов отдать все найденные в Манбурга деньги, продать, раз на то пошло, и сам город, лишь бы достать чёртово разрешение на проезд. Но как стало понятно из грязных ругательств — Уил такой не первый, и билеты не продаются обычным путём.       Можно было попробовать броситься под поезд. Уил перепробовал и этот способ, включая попытки падать с высоты, утопиться, повеситься, ну и с десяток других вещей. Вероятно, в данном месте законы физики отключались, ровно настолько, чтобы не дать сумасшедшему разуму умереть снова. Попасть из Ада в Ад нельзя, а так хотелось уже сменить достаточно въевшуюся обстановку.       А пока, Сут, видно, научился дышать под водой, безболезненно падать с крыш и растворяться для поезда, который просто проходил сквозь его тело.       Мерзко.       Отсюда нет выхода, отсюда нет спасения. У него нет сил видеть, как чужие тени проплывают дальше, может, в куда лучшие миры, где есть хоть кто-то, чтобы скрасить одиночество, где не приходится страдать от мыслей о семье, близких друзьях.       О своих безумных, низких поступках и фактическом предательстве.       Потому, Сут и сидел на скамье у самого начала длиннющей платформы, у ржавых рельс, ведущих в направлении от туннеля, от города, где ни единый поезд не проходил за все долгое время.       Вдалеке раздался гудок, пронзительный и призывный. Снова едет, снова мертвые души выплывут прочь, или поезд пролетит мимо, дразня перестуком колес.       Уил находит в себе силы сесть и откинуться на бортик лавочки. Неприятная боль отпустила на немного, но чувство меча, застрявшего в груди не терялось ни на секунду.       Парень достаёт из кармана пачку дешёвых сигарет (вообще, у него целая коллекция разных, нужно же все попробовать в этой засмерти), вытряхивает очередную и чирикает зажигалкой, хватаясь за картонный фильтр. Тепла от слабого огонька, кажется, хватает, чтобы растопить его сердце и вновь наполнить остаточным воспоминанием о горячей крови. Пепел летит на старые потёртые брюки, оставляя некие разводы.       Состав врывается на платформу со скрипом тормозов и коротким ревом гудка. Вагоны опасно кренятся вперёд, подвывая сцепами, и дёргаются назад, мягко тормозя у бетонной платформы.       Уил смотрит с безразличием на затормозивший поезд в ожидании отправки, вновь желая услышать хоть какой-то звук за долгие полдня в этом месте, кроме собственного голоса.       И чем-то посторонним является звук падения.       —Нет! — вопит чужой голос. Писклявый, тонкий и с призвуком эха. —Ты обещал, что все будет хорошо, Томми!       Сут щурится и поправляет очки, пригибаясь, чтобы рассмотреть под колесами поезда обладателя столь знакомого тембра.       Снова слышится грохот металла под чужим весом, видимо, новоприбывший пытается вломиться в двери состава, и глухой шлепок — падает на бетон.       По перрону разносится лязг металла, поезд вновь распрямляется, отпуская тормоза. Огромные колеса медленно катятся вперёд, набирая обороты, в гуле тонет пронзительный истерический визг незнакомца.       Дребезжащие вагоны скрываются в тоннеле, завывая оттуда, и Уилбур наконец видит прибывшего на станцию.       Свою душу.       Гостбур рыдает в отчаянии, смахивая обжигающие кожу слезы и всё ещё протягивая руки ушедшему составу вслед.       Он давится гортанными рыданиями, едва замечает мертвеца напротив.       —Только не ты, — подавив всхлип, бормочет Призрак, отшатываясь назад.       Уилбур не двигается. Если честно, ему плевать. Он не злится на свою душу, он понимает — все живые существа мечтают о собственной свободе и своём выборе в жизненном пути.       Он просто в ярости, он мечтает разорвать причину своего заключения голыми руками в попытке забрать ключ, что приведет его к свободе и успокоению, он зол до такой степени, что просто не может нормально держать себя в руках.       Уилбур спокоен — мужчина мягко стискивает губами фильтр (вонзает в картон зубы, и нечаянно прокусывает, потому что желает стиснуть кулаки и выбить всю дурь из обнаглевший душонки, но пересечь грань будет выше всех грехов, что он совершил), и безучастно смотрит на Гостбура.       —Какого хрена, Томми?! — снова вопит Призрак, распластав руки.       —Он тебя не услышит, — сквозь зубы выдавливает Уил и не узнаёт своего голоса. Когда он успел стать таким грубым, хриплым и… Прокуренным? Почему он ещё не забыл, что такое чистая речь? —Никто тебя здесь не услышит, — мужчина кашляет, обжегшись едким дымом. На глазах даже выступают слезы.       И тут, в тоннеле раздается призывный вой. Гудок разносится по всему мёртвому Л'Манбургу, а свет прожекторов слепит удивлённо распахнутые глаза души и разума.       Поезда из туннеля не появлялись никогда.       —Нет… — Гостбур выглядит напуганным, но в то же время решительным. С губ его капает синяя кровь, текущая густым ручьём от волнения. Уилбур же смотрит то на ржавые рельсы, то на несущийся к ним новый поезд.       А Призрак срывается с места. Перепрыгивает через полосы рельс, — он помнит о желании Дрима воскресить Уила, он не позволит никогда этому случится — бежит с явным намерением пересечь дорогу прямо перед составом, оттолкнуть мертвеца во что бы то ни стало — только Сут совершенно не понимает, почему.       И внезапно влипает.       Пути обратного движения словно ловят Гостбура в силки, он не в силах вырваться из внезапно ставших липкими шпал, хватается пальцами за бетонный край перрона, тщетно пытаясь вырвать ноги.       —Уил! — в отчаянии кричит Призрак. В голове лишь бьётся мысль, что ему необходимо закончить миссию, не дать Суту появиться в реальности, не дать навредить никому на всем белом свете. —Помоги мне, Уил!       Гостбур мгновенно забывает о своих словах на другой стороне вокзала, ему плевать кто поможет, лишь бы вырваться из плена шпал, к которым прилипли ноги.       —Помоги мне! — вопит от страха Призрак, глядя испуганными глазами на яркие круги фонарей. Ему кажется, что он видит ту самую улыбку.       Уилбур встаёт и двигается ближе, к очерченной белым линии, за которую опасно заходить. Он улыбается, не хочется признаться самому себе, но отчаянные крики пробуждают в нем садистское удовольствие, свойственное только поехавший людям. Сут чокнутый, он это признаёт. Вот только сейчас, он лишь хочет подшутить.       Состав всегда проходил сквозь него, потому Уил ждёт, когда Гостбур поймет всю глупость своего страха.       Если даже материального Уила не сбивало многотонной махиной, чего бояться призраку, что может летать сквозь стены?       Душа тянет руки, умоляет, захлебываясь в рыданиях, помочь, но Сут мягко улыбается и приветливо машет машинисту в кабине.       Ждёт, когда поезд пролетит мимо, чтобы рассмеяться в лицо истеричному Гостбуру, рассказать, какой глупый у привидения страх, и говорить, наконец говорить с кем-то, чувствуя себя живым, пусть Уилбур ненавидит свою душонку.       С резким скрипом тормозов и воем вагонов Сут чувствует теплую липкую синеву на своём лице. Кровь стекает по его ладони, по щеке, по волосам, окрашивая испачканную прядь в белый цвет.       Он даже вновь роняет сигарету, в беспамятстве оборачиваясь на то место, где только что стоял Гостбур.       Брызги окрасили колею и бетонный бортик разномастным узором пятен.       Уилбур смотрит на вагоны, замершие перед ним, приветливо раскрывшие двери.       Он только что стал палачом собственной души.       Он даже не попытался помочь, наслаждаясь предсмертными воплями и… Ему это даже нравилось. Такая глупая смерть подстать столь же наивному Гостбуру, тот был так уверен в том, что Сут будет помогать.       Но чего ждёт поезд?       Уилбур медленно прошёлся до головного вагона, подавшегося чуть дальше края платформы. Дворники небрежно счищали следы незавидной кончины со стекла.       Потом вернулся назад, на пару вагонов, от шока забыв даже стереть ошмётки со своей щеки.       Почему поезд приехал с другой стороны? Кого он ждёт? Разве Уилбура? Но он так и не понял, что эквивалентно билету, да ещё и только что стал причиной смерти собственной души.       Но попытка не была пыткой, потому парень вцепился в поручень, нетвердо шагая на ступеньку.       —Кхем… Эй? — Сут заглянул вглубь вагона, привыкая к темноте. Никто не спешил вытолкнуть его обратно, оглушающая тишина стала ответом. Мужчина вошёл в вагон, осматриваясь.       Что-то было в нем отчасти похоже на вагон метро, но судя по одиночным местам, расположенным перпендикулярно ровненькому проходу — смахивает больше на междугороднюю электричку.       —Извините, у меня нет билетов, но я… Думаю… — Уил замялся. Он не знал, что ему говорить, в голове стояла картина бесщадно сбитого Гостбура. В ушах звенел крик.       —Я — твой билет, — Сут оборачивается. Застланные пленкой страха глаза подводят, но парень способен разобрать ласковую улыбку и две черные точки глаз, с нежностью смотрящие на него с маски.       —Ты? — удивлённо восклицает Уил, рассматривая фигуру врага. Дрим ли, Дримон ли, но существо напротив протягивает руку вперёд и хихикает, касаясь холодной щеки мертвеца обжигающе горячей рукой. Он пачкает черную беспальцевую перчатку в густой крови Гостбура и с удовольствием рассматривает синеву, застывающую кристаллами.       —Ты… машинист этого поезда?       —Ну кто же ещё? — Маска разводит руками, стряхивая мелкие кристаллики, и приглащающе кивает на ряд кресел. —Садись, может тряхнуть знатно. Поторопимся, как раз успеем к рассвету. Ты ведь скучал, правда?       Уил понимает, что сейчас им конкретно пользуются, его состоянием, когда комок в горле так и грозит вырваться наружу, и сопротивляться просто невыносимо сложно, но с другой стороны — он так желает вырваться из этой ловушки, из этого Ада наружу, что готов поверить даже причине своего сумасшествия.       Сут окинул взглядом серый перрон, игнорируя яркие пятна синевы, взглянул в противоположное окно, где высился мрачный город. Он правда соскучился по всему, что было так привычно и обыденно в той жизни, соскучился и по тому, что было дорого и ценно.       Но ведь...       —Погоди. Каким образом? Моя душа…       —Она мертва, потому свободен путь твоему разуму, да. Возможно, ты теперь немного изменишься, будешь иным, нежели человек с целой душой, но сколько плюсов будет теперь. Ни голоса совести, ни укорений внутреннего голоса, ни жалости сердца. Это правда очень приятно, поверь мне, — Дрим усмехается, голос его значительно подскакивает вверх, выдавая радость. Уилбур кривится, но все же слушается и кивает, опускаясь на первое попавшееся одиночное место у окна. Теперь становится ясно, как простой человек может быть столь холодным.       Но ради того, чтобы выбраться из угрюмого Манбурга, Сут готов на все, он сам клялся в этом, срывая голос.       Дрим скрывается в вагонном переходе, через минуту голос его, насмешливый и задорный, раздается в динамиках.       —Борт номер один особого назначения отправляется.       Уил вздыхает, вздрагивая, когда двери громко хлопают и колеса натужно скрипят, двигая вагон. Он вцепляется в кресло, чтобы не удариться от дерганья вагона.       —Почему именно поезд?       —Твое сознание так представляет твоё возвращение.       Перестук стыков рельс под вагонами усиливается, скорость растет так стремительно, что в ушах закладывается долгий писк, порой перебиваемый остаточным воспоминанием предсмертного воя Гостбура.       Сквозь туман состав влетает в мрачный тоннель без единой капли света, и Уилбур чувствует первый удар.       Тук, — отзывается в висках, а за ним ещё, "тюк".       Парень прикладывает руку к груди, недоверчиво вжимая ладонь в вязаный теплый свитер.       С каждым разом всё сильнее и сильнее, в такт дрожанию вагона, сердце сжималось, вспоминая, что такое биение.       И чем быстрее мчался вагон, падая вместе с дорогой по обрыву, тем скорее билось его, Уилбура, сердце. Руки его наконец потеплели, кровь оттаяла в венах.       Шумно втянув воздух, Сут дернулся, открывая глаза. Его онемевшее хладное тело тут же остро отреагировало на быстрые изменения, отзываясь болью и усталостью. Какой же бредовый сон снился ему, какое бредовое видение о загробном мире.       С огромным трудом растолкав камни завала, ставшие его могилой, его склепом, Уилбур выполз на стеклянную крышу огромного, черт возьми, кратера, глубина которого поразила восстановленное сознание.       Поправив в неверии трясущимися руками очки — очки? — Сут сел и дрожаще выдохнул.       Горло перетянуло плотным жгутом, тут же захотелось разорвать его едким дымом. Мужчина сунул руку в карман, нащупав зажигалку — ох, святой Прайм, это все было реально? — в левом кармане пальто.       Где-то среди руин, не покрытых стеклом, Уилбур слышал (наконец чужие!) голоса, но не мог понять, кто именно это был. Его больше волновало огромное солнце, поднимающееся массивным диском над горизонтом, ослепляющее слезящиеся глаза, ярко-красные рассветные облака, голубое небо, и все такое яркое, светлое, в отличие от серого и брошенного Л'Манбурга будущего, затянутого туманом.       И вслед за солнцем, Сут медленно поднялся сам, прикрывая испачканной в синеве ладонью глаза.       Его рассвет. Его рассвет, за столь долгое время!       Губы сами расплылись в улыбке, Уил смахнул с лица челку с побелевшей прядью, позволяя радостному крику вырваться из горла.       Он точно никогда не забудет, кто вёл поезд от призрачной станции.