твист

«глотая эпоху я ею давлюсь» Красное, белое — почти как вино, только с синей прослойкой по центру. Рос-си-я. Гордое и бесконечно обиженное слово. Russia — это сусальное золото, соболя, румяные девки в кокошниках и vódka. От Russia в России только полугар, Россия держится на скрепах и всеобщем терпении. Терпении настолько великом, что его надо писать с заглавной. Герб, Гимн, Терпение. Двуглавый орёл смотрит вправо и влево, но никак не на нас; это намёк, это символ, это традиция: самодержец держится за себя, сыновья держатся строем, матери держат свечки. Свечки тушатся холодными пальцами: нельзя внимание, а нынче юбилей — сто лет чёрных штор и эфемерной угрозы артобстрела откуда-то извне; не болтай, враг всюду. Враг на соседней улице, в соседнем доме, в соседнем подъезде, в соседней комнате. Враг — это ты. Экстремист, террорист, анархист, чёрт тебя знает, разбираться ещё с тобой, давай-ка помалкивай да протягивай белы рученьки, закуём твою дерзость в кандалы, но рот не зашьём, — Россия демократична, в России свобода слова: можешь болтать в одиночке, сколько захочешь. Пользуйся, гражданин, для тебя все блага Родины. Ешь, пей, верь, радуйся. Возлюби царя боле, чем себя самого. А Сергей не любит: власть, Достоевского, тупые ножи, постмодерн, долгие очереди у банкоматов. И Сергей любит: оксфорды, Микеланджело, антиутопии, красивых людей, фруктовое мороженое, белые ночи, чёрные дни внутренней политики. Где-то между застрял Гром. Рыбьей костью поперёк горла, осколком шальной у сердца. Беспокойная, опасная дрянь, засела и не выковырять никак, ни ножом, ни ногтями. Придётся жить? Придётся. Куда денешься. Сергею плохорошо и слегка похуй, Гром — железный цербер в погонах, чудом удерживаемый на цепи системой, но это пока; скоро система спустит с привязи этого и других многих, ласково шепнёт: «фас!» И да прольётся кровь. Невинных, но неугодных, особенно тех, кто в первых рядах разменивает транспаранты на синяки. Псы системы будут кусать за икры, дожидаясь падения, а потом — рвать. По артерии. Сергей в глаза смотрит через сотни голов: лёд и что-то про непререкаемость Конституции, ни шанса на сострадание к достопочтенной публике, — а всё равно красиво. Эстетика отвратительного. «Скольких убили вы?» — взглядом спрашивает Сергей. «Вдвое меньше вашего, » — хмурится Гром. Сергей отвечает ему улыбкой и прикуривает коктейль Молотова ближнего своего от зажигалки. Систему надо ломать. Обломки вывозить на полигоны ТБО и поливать бензином. Гори! Чадить будет несколько лет ещё. Лёгкие выжжет БОВами, рассечёт фиброзами — воздух надо экономить, он не бесплатный, что сделал для Родины ты, чтоб так свободно дышать? Сергей на митинги ходит, как на свидания лучших друзей: он не герой площадей и появляется лишь затем, чтоб не пропустить момент, когда на персте карающей длани замкнётся кольцо СОБРа. Снова. Одно и то же, монотонность и полигамность, — жёны кризиса, женихи революции. Дети. В конечном итоге, все чьи-то дети. Если нет мамки-папки, значит, за них Государство. Своего спившегося родителя Сергей презирает и любит жалостливой, полубрезгливой любовью. (Любовь это боль.) «мы не боимся» Руки в карманах пальто, подбородок вверх — выкуси. Сергей улыбается Грому шире и ярче, чем кому бы то ни было. Гром смотрит с ненавистью, которая горячее красных фаеров. Сергей думает или знает: если Гром однажды дорвётся, пара переломанных пальцев и разбитая губа будут уровнем «легко отделался». Бьёт значит любит? Да, что-то такое. Силовые структуры так жгуче любят отчаявшийся народ. Сергей ведёт блог и твиттер. Тонкий баланс на грани озорной оппозиции и статьи за экстремизм. Смотри, не оступись. Гром наблюдает. Они все наблюдают. Большой брат и прочие вуайеристы. Контекстная реклама тому доказательство. Сергей вручную перепрошивает свои две нокии-люмен, вскрывает корпус ноута; упаси боже от надкусанных яблок, проще сразу в мегафон кричать свои секреты. Рано или поздно всё равно случится. Призрак чёрной волги преследует по парадным. Однажды найдут с перерезанным горлом, а, может, не найдут никогда или выведут с вывернутыми локтями под вспышки холодного солнца; пять минут славы и мятая труба в номере Англетера, расскажите чужим детям, своих-то не было. Смерть за русскую идею — корочка патриота. «не доверяй никому» Сергей не доверяет правительству и подмятым СМИ, прогнозам погоды, гороскопам и протокольной медицине. Если начистоту, то Сергей не доверяет и себе, поэтому от человека в нём только имя и кредитки, а всё остальное — медийная личность и культ. Сергей почти неуязвим в своей безликости. Гром, скорее всего, такой же. Тоже культ, тоже псевдо-живой. Или не псевдо. Реверсивный герой, хуй пойми что, то ли пережиток совка в собирательном образе, то ли выкидыш системы, прикрывающий интим уставом, — Сергей таких не встречал или встречал очень давно, в общем, страшно, интересно, а то и вместе. Пока второе не пересилило первое, Сергей продолжает улыбаться: бей. Кровоподтёки и гематомы это поцелуи судьбы. Красное среди серого. Непозволительная роскошь, густой цвет в обескровленной стране. Сергей пишет этим цветом поверх окон в клеточку, колючих проволок и глухих стен: «2+2=4» Грязная ложь, 2+2=5. Это ещё Рассел доказал. Игорь трёт больные виски. Под дождём из осколков танцевать совершенно не хочется. На инструктаже говорят — прячьте. Лица, руки, личности, глаза особенно, — они не должны видеть ваш стыд, чувствовать ваш страх. Прячьте-прячьтесь. Игорь советам не следует. Он не стыдится и не боится. Он просто устал. От мокрухи, от контроппозиции, от вызовов на поножовщину, от бронежилета, натирающего по рёбрам. Тени под нижним веком крепче синего ротманса, тяжёлые мысли, свинцовые головы, — просто устал. П р о с т о у с т а л в с ё х о р о ш о. У Игоря глаза серые и на фоне униформы они уходят в глубокую черноту. Чернота, бездна, пустошь, — в криках толпы, в ухмылке рыжей суки. Ухмылка кривая, подточенная заревом с разбитой губы, красное — стяг над площадью, звезда на погонах, литография с броневиком. В красный выкрашена нецензурщина за хромом решёток, какая именно — не понять; Игорь не разбирает слов в рёве охрипших глоток. Радикалы — нелюди. Звери, зверёныши, самки зверей, все остальные шестьдесят четыре гендера. Нищета плодит нищету, та, в свою очередь, плодит нищету ещё бо́льшую, и так до крайности, пока нищета в кубе не породит насилие. Бунты, митинги, битые окна. По́зерство, злоба без вектора. Долбоёбы. Хаотичные и агрессивные долбоёбы. Завернувшиеся в чужие хитрые мысли, ослеплённые обещаниями. Это под ногами. Над их головами — чужие руки. Глаза. Ультрамариновые, индиго, кобальтовые, вод пляжа Бонди. Синие. Оттенка мразотности. Есть такой? Нет? Ну, значит, теперь есть, запишите. Синяя — вода в Неве по июню. Снова стяг. Бобики на служебной парковке. Синяки по рукам в КПЗ. Тридцать гематом на четыре руки — неравенство, и два рта с пеной по углам-заедам воют: МЫ НЕ-РАВ-НЫ. Игорь так хочет спросить, с кем и в чём, но заранее знает, что услышит: он прочитал ответ в тех глазах. «С вами». Кто эти вы, Игорь так и не понял. Ему под тридцать, он заёбан, слегка просеребрён ранней сединой, прёт на себе ипотеку и кредит на ремонт, никак не покрываемый зарплатой в сорокет. Какие-то абстрактные «вы», богемные и багамные, обошедшие Игоря и всех вокруг него стороной. Волки́ позорные, значит. Во́лки идут на след, Игорь идёт по следу. След горячий и неровный, раскиданный по свежему снегу сапёрскими рытвинами, — идущий лихорадочно мечется по сторонам. У идущего бешенство. Поэтому он так спокойно подходит, громко тявкает и не боится. Игорь хмурится: вслед за бешеным тропа ширится с каждым метром — харизма и народная любовь к юродивым, не иначе. Теперь качается не только бешеный, но и политический строй, — это вслед за народными массами, а массы на то и массы, чтоб верить масс медиа и обрекать себя же на массовую смерть. Некроз, апоптоз, геноцид. Именно поэтому бешеных надо отстреливать. Чтоб не подохли здоровые. Волки — санитары леса. Оборотни в погонах — санитары толпы. Осталось это объяснить толпе, устроившей на волков облаву: кордоны прорваны, руки занесены для ударов. Чужие руки в кулак сжимает эта рыжая паскуда и прочие-прочие-прочие. (Игорь морщится и жалеет, что детомидином перестали заправлять дротики.) Не ведают, что творят, а творят, потому что не ведают. Конституция прожжена, золото с куполов выменяно на первак. Кто виноват в разрухе и бедности в отдельно взятом подъезде? Власть, конечно же. Не Вася с четвертого, который ссыт в мусоропровод, не шпана, поплавившая кнопки, нет, — это всё власть. Власть же и украла цепочку у Верки из пятой. Кто ж ещё, больше ж некому. Во всём виновата власть, а если не власть, то он, она, они, собака, звёзды, море, вселенная; все кроме нас, схуяли мы. Мы же безгрешны, мы же безвинны. Мы же жертвы. А государство — жертвенник. Так и живём. Игорь хмурится ещё сильнее. Складка между бровей — заломанная страница гражданского кодекса. Господи, сколько ж можно-то, а? Господь отвечает вызовом на место несогласованного митинга: можно до бесконечности. Бесконечно говорить ещё можно, но разговоры это пустое, ты лучше стреляй. Стре-ляй. Навылет, вмазав дуло в грудь, всю обойму зараз, — давай, давай! Мы же страна рудников, ещё пуль отольём. Без промаха, чтоб с первого окропило малиной; боевое крещение, кровавый Спас. Сергей рассматривает на чужих запястьях следы наручников — гранатовые браслеты, боль по любви к стране. Возвращаться с площади легко и будто бы весело, несмотря на сухость в горле и железо, растёкшееся по языку, — кто-то разбил губы локтем, но это ничего, это заживёт. Снег под серым небом такой яркий, смотреть больно, — Сергей поднимает голову выше, чтоб не ослепнуть ненароком. Вокруг хрущёвки и брежневки. За их драными спинами — стрелы новостроев, крепостей из стекла и бетона. Бедность, коммуналки, урбанизм. Каким бы цветом фасады не красили, в спектре многогранного монохрома они остаются се-ры-ми. Даже будучи кислотно-зелёными; особенно будучи кислотно зелёными. Сергей оттягивает замотанный на шее шарф — колко и душит, или это внутри так тошно? Не разберёшь уже. И снаружи, и с изнанки паршиво, как ни выверни. Сергея и впрямь почти выворачивает. Злоба и нравственный голод скручивают плевральную полость, загоняют сердце под гортань, — бьётся, надо же, а думал-то, что года три как остановилось. Сердце бьётся со всей дури, почти больно, так бывает только если влюблен, Сергей читал, но — в каком-то смысле ненависть это тоже любовь. Ненависть и причина, и следствие. В клетках вместо ГАМК, стимулируя кортизол и обратный захват дофамина; был ли ты когда-нибудь счастлив, дорогой? — судя по биохимии крови, вряд ли. Ну, ничего. Сергей закуривает сигарету, сигарета содержит никотин, никотин провоцирует вазоконстрикцию, вазоконстрикция подбрасывает АД в черепе, Сергей начинает думать быстрее. Выше, лучше, сильнее, — да, что-то из этого. Доминация сверх-я, высшие цели и ценности. Сергей затягивается до тупой боли в висках, соображает: можно-нельзя, нельзя-можно. Перерыть реестры, вытащить под софиты пробоины в госбюджете — можно, но пошло и скучно, а вот показательный взрыв в одном из храмов системы нельзя, но что такое нельзя, если молодым и красивым всё можно? Сергей прокатывает идею раз и два: дерзко и радикально. Как надо, в общем. Не слышат? Что ж, тогда увидят. Если не увидят — почувствуют. Не почувствовать запах горящих покрышек невозможно. Выкуси, система (тика нового общества). Общество новое, люди старые. Статика и стабильность, спокойно живём, всё как у людей, честь и хвала системе. Честь и… Система ведь не абстрактна ни разу. Абстрактность — это только на первый взгляд. У системы есть уязвимости. У системы есть характер. У системы есть лицо, и при всей её многоликости Сергей отчётливо видит знакомый излом бровей. Ассоциативная цепочка из двух звеньев «Гром = система» обвивается вокруг шеи лязгающими бусами. Каждый выбирает по себе, Сергей не каждый, но тоже выбрал: врага. По способностям, по потребностям. Чтоб со всей взаимностью пылкой пассивной злобы взять и — сцепиться. Мёртвой хваткой, до судороги в по-собачьи ощеренной челюсти. Любо-дорого. Дорого-богато горит ампир городской администрации. Хлопья снега вперемешку с хлопьями копоти, чёрный столб в небо — портал в молочно-бежевый космос. Сергей высматривает ласково-жадные языки пламени по лопнувшим окнам из мансарды через три улицы: безопасность превыше всего. Не его руками, не его средствами — идеальное и идейное; идея порой горит лучше гипергольного топлива. Сергей просит рассчитать за кофе и машинально смотрит на руки. Рукава белые, кожа мраморная, — по локоть в крови? Так считает Гром. Гром считает, что Сергей в крови уже по горло. Но это глупости. В человеке не так много крови, чтоб ей захлебнуться. И Сергей не убийца. Подстрекатель — да, лицемер — снова да, но убийца — боже упаси. Свои руки он держит при себе, а чужие грехи принимать — гиблое дело. У человека тело слабое, почти фарфоровое, вдруг не выдержит: сломается человек. А чинить-то некому. Так и будешь маяться: сломанным, брошенным, лишним. Если не доломают. Пока не. Русские любят и умеют ломать. Турники, лавочки, снеговиков, государственный строй. Строим-ломаем, ломаем-строим. Круговорот энергии, замкнутый цикл. Коротаем вечность, как умеем, потому что только строить и научили. Любить не умеем, жить не умеем, но скворечник сколотить — всегда пожалуйста. По-жа-луй-ста. Помогите, подойдите, передайте. Робкая просьба, формальность перед приказом, иллюзия выбора в бюллетене, две дороги, сходящиеся в шоссе, — демократия. Демократию Серёжа любит-не любит за серые глаза и верность ложным правдам. Демократия отвечает ему взаимностью. Обменяйтесь пощёчинами, скрепите поцелуем винтовки. В болезни и в здравии, в радости и в горе, пока смерть не разлучит, и да будет так. Да, будет. (Всё будет так, как я хочу.) А уже ничего не хочется. Желания отбило вместе с костяшками во время очередного путча на Болотной. И тошно, и мерзко, и за грудки хочется вздёрнуть, по щекам нахлестать: приди в себя, дурак, чё творишь-то. Не, не поможет. Никто и никому, даже крепкий кофе. Игорь перед сменой стоит под душем, ткнувшись лбом в кафель; кафель с недавних пор не холоднее отношений политических активистов и государства. Хотя, кому тут врать: ебаными эти отношения стали очень-очень давно. Сейчас просто оттаяло на фоне глобального потепления, как дерьмо по весне или подснежники, — потекло по улицам больное русское самосознание, многовековая гордая скорбь. Самый смертельный яд. От ядовитых стрел интернет-СМИ защита одна: полная экипировка. Игорь рыцарь в давно уже не сияющих латах, преклоняет разбитое колено перед первой леди, а у первой леди глаза завязаны и имя греческое, красивое, со стальным отзвуком — Фемида. На сердце выжжено, как у зэка синькой по кулаку. Игорь присягу давал, как в ЗАГСе клятву, по формальности целовал сведённые трупным окоченением пальцы: у невесты не откинут полог и рука намертво вцепилась в скипетр. Невеста хороша, но не дышит, а Игорь живой и хочется хотя бы раз полной грудью вдохнуть — союз обречён, сегодня Игорь впервые изменит. (Прости, милая.) Чернеет брачное серебро наручников, и рыжая стерва с кодовым позывным Революция — прекрасная роза в стволе автомата, в перекрытой подворотне улыбается, размазывая по подбородку кровь. По-хорошему бы скрутить да кулаком в солнечное, чтоб до автозака без сопротивления, но — Игорь устал. Настолько устал, что вместо исполнителя власти в нём говорит человек, которому похуй на деление свой-чужой. Игорь молча протягивает носовой платок. Руки соприкасаются. У Революции рыжие волосы и взгляд честнее Иуды. Революция морщится от боли, запрокидывает голову. Игорь одёргивает: «так нельзя, захлебнёшься, по носоглотке ёбнет». Революция наклоняется, платок чернеет. Игорь смотрит, как вгрызаются в снег под ногами красные капли. Вспоминает: Революцию зовут Сергеем. Да, точно, Сергей; перед Игорем стоит такой же тупой и живой человек, как он сам. Игорь говорит: «пошли выведу из оцепления, тут в четырёх кварталах травмпункт». И снова протягивает руку. Сергей вкладывает в ладонь свою. (Профессиональные принципы взрываются громче серотониновых бомб.)