если спросить эйджиро

Если спросить Эйджиро, в чем плюсы быть лучшим другом самого агрессивного, токсичного и сложного парня академии, он будет долго распинаться. О том, как круто тренироваться с таким сильным учеником, о том, как спокойно чувствовать, что твою спину всегда прикроет его, такая крепкая и мускулистая, о том, что с ним всегда интересно поговорить, и о том, что это, вообще-то, чрезвычайно мужественный человек и находиться рядом с ним — полный восторг. Но если спросить Эйджиро, в чем минусы этой дружбы, он, помимо невнятного «ну, он больно бьет по голове, если до меня долго не доходит что-нибудь», ответит серьезно и даже замучено: «Приходится постоянно отшивать его девушек». В полной степени это дошло до него только к концу первого года обучения, дошло, что это жутко муторное и надоедающее занятие. Вначале, после спортивного фестиваля, он даже считал такое забавным, смеясь постоянно: «Эй, Бакубро, ко мне сегодня подошла такая милашка, ты бы видел! Стройная, умная, уверенная, прелесть просто! Просила меня с тобой познакомить, а? Круто же! Давай сходим с ней в кафе после уроков?». Бакуго, правда, даже договорить ему обычно не давал и тут же перебивал резко, безразлично и грубо: «Мне че, по-твоему, заняться нечем?». Эйджиро на это смеялся только радостно, искренне и начинал шутить раздражающе: «Ну же, бро, вдруг эта красотка растопит твое каменное сердце?», на что иногда получал болезненные подзатыльники. До зимы первого курса он искренне старался помогать застенчивым девочкам, которым не посчастливилось влюбиться в его нерадивого друга. Они, застав его одного в коридоре, в тренировочном зале или на улице, заводили свою речь одинаково: «Привет, Киришима-кун, можно тебя попросить кое о чем? Ты только не подумай ничего, пожалуйста…». Его на это всегда почему-то азарт такой охватывал, что он тут же брался убеждать их, что все хорошо, что он понимает, да, конечно, сделает, что сможет, не волнуйтесь, мне доверять можно, я никому не скажу. Потом, правда, возвращался всегда поникшим, слегка неловким и объяснял, виновато опустив голову, что у Бакуго дела, что он не может, что ему сейчас совсем-совсем не до отношений, извините, простите, но вы не расстраивайтесь, в академии много крутых парней, которые, вероятно, уже вздыхают по вам томно и тоскливо. Девушки на это иногда плакали, иногда злились, иногда все вместе, но находились порой и хорошие: кивали задумчиво, но немного понуро, улыбались слабенько и благодарили честно, от всего сердца, заявляя, что все-все понимают. Каминари шутить еще осенью стал насмешливо, отчего это к Эйджиро девчонки постоянно лезут, сколько у него накопилось уже поклонниц и не хочет ли он поделиться с ним хотя бы одной. Тот отмахивался умело, таинственно, ничего не подтверждая и не отрицая, и волноваться уже начинал слегка, когда посредине дороги иногда замечал, как какая-то незнакомка целенаправленно идет к нему. В декабре он на эти просьбы стал губу неловко прикусывать, ладонь в волосы запускать и поговаривать, нервно смеясь: «Знаешь, я бы с радостью, но у Бакуго сейчас столько дел… Ты же знаешь, он усердно учится и будет злиться, если кто-нибудь станет его отвлекать…». Девушки на это гневно губки порой надували и спрашивали, откуда он это знает, может, я ему понравлюсь, просто устрой, пожалуйста, так, чтобы мы поговорили, вот увидишь, он сразу же расслабится; я ему помогать буду, поддерживать, Бакуго-кун же такой крутой, со всем справится, даже если времени чуть меньше будет. Эйджиро успокаивающе говорил что-то, отнекивался, переводил тему, резко иногда отказывал слишком настойчивым, убеждал, веселил, поднимал настроение и советовал других парней: Каминари, вон, из нашего класса, это он только кажется глупым, а на деле тот еще душка, правда, вот увидишь; или Тодороки-кун, ты вообще видела его? Он красивый, умный, заботливый, не такой агрессивный, как Бакуго, мечта любой девушки просто, не находишь? И он одинок, грустен, ему вот как раз поддержка и нужна, он ласковый, спокойный… Те в ответ лишь расстраивались сильнее, отмахивались, говорили, что на помощь рассчитывали в отношениях с Бакуго и если бы им нужны были всякие Тодороки-куны, они бы к ним и пошли. Эйджиро вздыхал устало, переносицу потирал в задумчивости, а Бакуго на очередные его жалобы советовал равнодушно: «Да посылай их куда подальше, как только они эту шарманку заводить начнут» — «Нет, бро, так нельзя, это невежливо, они ж мне ничего не сделали» — «Ну тогда говори прямо, что я их пошлю, если ты их ко мне приведешь». Эйджиро отвечал досадливо, что они не поверят, что он как-то пробовал даже, и одна девчонка заявила, что он своего лучшего друга совсем не знает и что Бакуго-кун, мол, не такой, он поймет и выслушает. Тот на это рассмеялся хрипло и сказал саркастично: «Ага, спешу и падаю». Эйджиро, впрочем, не сомневался, что при необходимости Бакуго и выслушать может, и ответить что-то правильное и нужное, вот только приводить к нему девушек этих несчастных все равно смысла никакого не видел — сделал так, правда, раза три, но ни к чему положительному это не привело: тот их просто проигнорировал. Каминари говорил, что нужно «Бакубро девушку завести, тогда от него все отстанут». Приставали вот только вовсе не к Бакубро, и это начинало надоедать так сильно, что в конце зимы он говорил этим поклонницам величественно, как порекомендовал однажды Бакуго: «Извини, я не могу исполнить твою просьбу. Просто мне так грустно, что такая замечательная девушка вяжется за таким колючим парнем. У меня прямо сердце разрывается…». Они на такие слова обычно злились несказанно, бурчали что-то о том, какой он плохой друг, что он не достоин их Бакуго-куна, вот только действительно отходили, и Эйджиро выдыхал облегченно. Но все это к концу первого учебного года достало его настолько сильно, что он даже на собственные любовные письма отвечал с неохотой, закрыл чат в инстаграме и всех остальных соц-сетях и внутренне содрогался, когда приходилось вновь вести беседу с несчастными влюбленными. За эти месяцы он узнал, что Бакуго, оказывается, очень добрый, нежный и робкий внутри, что он должен любить щеночков и голубой цвет, что у него очень мягкая кожа и что ему обязательно понравится сладкое; узнал еще, что его друг полнейший мудак, надменный эгоист, что он заботится только о себе, у него куча комплексов и вообще он гей. Эйджиро сначала искренне, чисто по-братски сочувствовал Мидории и Ииде, а потом узнал, что к Тодороки все девушки сами подходят и это только один Бакуго каким-то чудом сумел выстроить вокруг себя непроходимую стену. Девчонки эти говорили, что Бакуго-кун будто с другой планеты, что к нему страшно подойти и заговорить, но так хочется-хочется-хочется, Киришима-кун, ну, пожалуйста, я не займу много времени. Вот только в феврале вроде вся академия уже поняла, что с его помощью тоже ничего не добьешься, и Эйджиро радовался этому тихо, обнимая собственную девушку на диване в гостиной общежития и читая какой-то очередной героический роман. Мина была энергичная, Мина все понимала, и еще в январе взяла на себя часть его обязанностей, как лучшего друга главной бомбы академии, и справлялась отлично, потому что: «Дорогая, я знаю, он безумно горячий, согласна, но поверь мне, как подруге, если к нему сейчас хоть кто-нибудь подойдет, он вдребезги разобьет ей сердце, и неважно, насколько она хороша». И к весне они вдвоем уже вроде бы успокоились знатно, расслабились и вдохнули полной грудью, потому что все, кто хотел, уже попытки предприняли безуспешные и отстали благополучно, и Эйджиро громко радовался, что не придется никого посылать, а то больше он не выдержит. А потом начался второй год обучения, хлынула волна первокурсников, и Эйджиро болезненно взвыл, потому что: «Знаешь, я поступила в академию, когда увидела прошлогодний спортивный фестиваль. Бакуго-сан меня так вдохновил…», а Каминари в ответ лишь смеялся сквозь слезы, потому что, видимо, тоже попал под категорию «тот, кого можно попросить свети с самым опасным парнем школы».