И светило солнце

Лопатой — долго, трудно и непривычно. Заклинанием — в темноте ничего не видно, того гляди промахнешься, копнёшь не там, потом исправлять. Люмос не зажечь — заметят, а луна за тучи прячется. Ей-то что, не её в Мунго упекут в случае чего. А откопать нужно во что бы то ни стало. Холодно там, сыро, черно. Откопать, прижаться к губам, согреть дыханием. Ты тёплый — он тёплый. Он остынет — ты согреешь. Временно. До воскресенья. Заровнять холмик ещё труднее — нужно всё сделать аккуратно. Впрочем, он может прийти утром пораньше и навести окончательный порядок. Все знают, что он ходит сюда утром пораньше. И дальше нужно ходить. Чтобы не было вопросов. Никто не должен знать. Лицом к лицу — и пусть кто-нибудь попробует отвергнуть. Пусть кто-нибудь скажет, что он неправ, стоя с ними лицом к лицу. — Пойдём, Фред… Пойдём домой, Фред. И они идут.

* * *

Подвал сух и уютен. Полежи здесь, Фред, полежи, пока он копается в старых томах, что купил в Лютном. Ему продали, Фред, его там принимают за своего. Полежи, пока он найдёт способ вызвать и твою душу. Лопатой её не откопать, вот в чём прикол. Но здесь, на мягких тряпочных страницах, есть всё, что нужно. Всего-то и нужно — тот, кто готов идти до конца. Он идёт, Фред, ты слышишь, он идёт. И ветер свистит над магазином умников Уизли, свистит с силой тысячи ветров, когда Джордж читает обретённые в книгах слова. Молния бьёт в крышу, и дом стонет и корчится, впуская. Большая колба в подвале заполняется светом, свет сгущается в туман, туман лепит форму — и лицо Фреда смотрит через изогнутое стекло на лежащее в углу тело Фреда. Джордж смотрит на обоих — и Джордж счастлив. Он вынимает пробку, и светящийся туман Фреда ползёт через узкое горло в темноту жизни. Джордж ликует. Пришло его воскресенье. А туман плывёт в темноте между тёплым и холодным, между подвижным и застывшим, между живым и неживым — и выбирает живое. Да и кто бы выбрал иначе? Молния бьёт в Джорджа, и ветер свистит в его голове, выдувая и выметая хозяина. Туман заполняет освободившееся место и смотрит из глазниц Джорджа на колбу, в которой снова есть лицо — почти такое же, сходу не отличить. Тело Джорджа разворачивается и уходит, а лицо Джорджа беззвучно кричит ему вслед. Кажется, это «Фред!» Или «Вернись!» Или «Будь ты проклят!» Прежний Джордж кричит, новый Джордж закрывает дверь.

* * *

Никто ничего не замечает, потому что новый Джордж по-прежнему ходит на могилу Фреда. Постоянство — вот что позволяет людям узнавать друг друга. Постоянство — вот что помогает им успешно друг другу врать. Джордж всё реже показывается вне дома, но шлёт письма с совами, рассказывая, где побывал и что сделал за день, и ему верят. Я стараюсь смириться с потерей, пишет он, и ему верят. Я уеду на пару недель по делам, пишет он, не забывайте навещать могилу Фреда, и ему обещают не забывать и желают счастливого пути. И он закрывает дверь магазина изнутри и живет там, в доме, в Джордже. Иногда он зажигает Люмос и спускается вниз. Садится у стены, подальше от своего тела, и читает по губам. «Мне холодно, — говорит Джордж. — Я хочу есть». Ты только душа, смеется другой Джордж, ты не можешь мерзнуть и голодать. Он прижимается лбом к колбе. Лицо Джорджа внутри всё больше похоже на череп. «Пусти меня, — шепчет Джордж, — пусти меня погреться во мне». Еще не время, отвечает Джордж, они ещё не готовы, им ещё рано видеть воскресенье. Он лукавит, ему просто нравится смотреть глазами Джорджа, слышать его ухом, говорить его губами. Но ночами, когда луна прячется за тучами — а ей что, ей в Мунго не лежать, — бывший Джордж чувствует в себе пустоту, будто в доме, где никого нет, но скрипят половицы и в зеркалах мелькают отраженья. Он спускается в подвал тише мыши, подходит к Фреду и смотрит ему в лицо, как на окна дома, где когда-то будет жить. И скоро тоска по дому у обоих становится невыносимой. Братец Фордж достаёт старые книги и ждёт ветреной ночи. Их немало этой осенью. «Пойдём ли мы до конца?» — спрашивает он у обоих. «До самого конца», — отвечает тот, другой. Тело в углу согласно молчит. На этот раз обходится без молнии. Фред встаёт с топчана, на котором пролежал так долго, и подходит к брату. «Жизнь?» — спрашивает он. «Жизнь», — отвечает Джордж. Конечно же, жизнь. И они спешат порадовать семью. Светлым воскресным утром они аппарируют на кухню Норы. Сегодня все в сборе. И Джордж с Фредом в сборе — целые, два тела на две души. Молли визжит и роняет ложку. —Хорошо, — улыбается Фред, щурясь на солнце невытекшим глазом. — Давно не был на солнце. Душа, что сейчас в Джордже, с ним согласна. —Ну что же вы? — говорит Джордж семье. — Что вы стоите, будто не рады? Или вы любили его только живым? Теперь кричит Гермиона, как от нестерпимой боли. —Надо потерпеть, — говорит ей, будто маленькой, Джордж и тянет к её пышным волосам руку — кости да кожа. — Только пройдя боль, можно создать жизнь. Я создал её — смотри же! И они смотрят: словно на ад, поднявшийся на землю. Смотрят на двоих посреди кухни. Различить их теперь несложно. Вот тот, что в выпачканном землёй свитере, с разъеденной щекой, раздувшийся и в пятнах — это Фред. А тот, что измождён, словно мумия, пожелтел и высох и почти лыс — это Джордж. Они берутся за руки, делают шаг вперёд. Уизли невольно подаются назад — все, кроме Молли. Оба смотрят на неё — в три целых глаза. —Мама, — говорят они, и Молли не может отличить, где чей голос. — Скажи, что ты любишь нас. Ты ведь все еще любишь нас, мама? У Молли трясутся губы, трясутся руки, она не может сказать ни слова, а они смотрят на неё с надеждой и ждут. И солнце светит в одинаково мертвые глаза.