Доминик

      — Я любил поэта под псевдонимом "Доминик".       Он обожал Чака Паланика, говорил, что правильно не ПалАник, а ПаланИк. Он обожал читать его "Бойцовский клуб", но больше внимания уделял его малоизвестным произведениям, например, "Удушье" или "Призраки".       Не уважал современную попсу, сигареты, кофе и это привело его..к катастрофе. Он не умел расслабляться, засиживался допоздна со своими рукописными текстами и не давал телу возможности отдохнуть. Его голова постоянно работала, он выдавал импровизированные строки в ответ на мои фразы. Меня всегда поражало это умение.       Доминик приходил ко мне иногда, приносил вино. После пары бокалов говорил, что вокруг - ужасающее говно. Не понимал, как люди могут мыслить так узко и недалёко, его раздражали зануды, не видящие дальше описанной реальности.       Он обнимал моего кота, балансируя на пороге кухни. Люк всегда любил его, Ник умел находить контакт с животными. Он понимал их, они понимали его.       Он приносил мне свежие тексты, давал на прочтение. Я имел честь видеть их первым. У него в стихах будто танцевали единороги, настолько сочетания слов были новы и непривычны для меня. Ни один поэт не умел так сказать, ни один не уходил так далеко от устоявшихся границ.       Из его блокнота можно было напиться, так освежали меня эти строки, так сладостно вливались в мой разум и так настойчиво опьяняли его, заставляя отречься от всего насущного, посылая подальше каждую проблему обыденных дней.       Ник не был художником. Он был человеком, способным нарисовать картину словами, так умело вплести их друг в друга, что я упивался этому мастерству и невероятному таланту. На его картинах летели живые птицы, я буквально мог видеть всё, о чём он писал, хоть никогда этого и не видел вживую. Он переносил читателя в место, о котором писал, в место, которое нарисовало его воображение и я, как любой другой, поддавался этому порыву, отпуская своё воображение гулять в просторах чужого.       Но о его слова я часто колол руки.. Они острыми шипами роз влетали в образы, которые я представлял, разрушая их, запуская гной и гнусность в самые корни, разрывая на части. Говорят, нужно петь так, чтобы душа развернулась и снова свернулась, но разве при песне ты захочешь издеваться сам над собой? Столько боли ты будешь переживать снова и снова, лишь бы вновь почувствовать этот душевный порыв, но его не будет. Больше никогда. Ты будешь знать о том, что ждёт тебя в завершение. Да, его истории никогда не имели "хэппи энда".       Он садился передо мной, говорил прямо и чётко: "Почему вокруг одни мудаки и суки?!". Люди не понимали его. Были ценители, что также, как и я, восхищались небывалым талантом, но большинству был недоступен тот порыв, с которым читали мы. Они погрязли в каждодневной рутине и уже не могли отпустить её из своих душ, когда в них вдруг хлынул поток чего-то иного, чего-то настолько отвлечённого.       "Почему они не любят моих драконов? А как же романтика электричек и перегонов? Почему они не видят, как я цвету, но читают мутную, мерзкую хуету?"       А я отвечал ему жестокой правдой. "Потому что все оставшиеся драконы позапиханы на военные полигоны. Никого не переделаешь твоими чудесами: интересны людям только они сами".       Доминик вытаскивал меня из дома на рассвете. Ночевал у меня, мы часами сидели на кухне моей многоэтажки на окраине города и пили чая, болтая о своём. Я понимал его, видел то, чего не могли рассмотреть другие. Я упивался этой возможностью, ведь он открывался именно мне. Именно я имел право касаться этого внеземного чуда ближе других, именно мне он доверялся. Именно мне вверял право любить его.       Под утро заканчивались истории и он выводил меня из квартиры. Ему нужно было вдохновение, а я мог бесконечно смотреть за тем, как он задумчиво ходит вдоль железных дорог, что недалеко за городом. Он любовался рассветом, питая свой разум, а я любовался им.

***

      С наших разговоров об этом прошла уже пара лет. Хороший поэт теперь - неплохой скелет. Его погубил его образ жизни. Он цвёл для других, а другие плевали на его цветы. Он показывал им красоту, а они обливали его серой краской, как только он выходил из дома. Он хотел, чтобы люди любили, но любил его только я.       Я поеду его навещу, у него юбилей скоро. На могиле Ника отличная Мандрагора.