После

      Хистория с крыльца наблюдала, как дочь, ловко увернувшись от рук охранника, миновала ворота и уже неслась вниз по холму, чудом не путаясь в собственных ногах, которые мелькали быстрее, чем она сама могла бы переставлять их, и любой камешек, неудачно попавшийся на дороге, отправил бы её катиться к подножию кубарем.       Солнце слепило глаза, Хистория подняла руку и из искусственной маленькой тени увидела, как быстро и торопясь, размашисто, бодро шагает вверх по дороге Жан Кирштайн. Вдоль дороги мало высоких деревьев, остальные ещё молодые, посаженные позапрошлой весной, и тени от них негусто, так что солнце безо всяких препятствий лилось на его укутанные шинелью плечи, на непокрытую голову и на лицо, да так много, что Хистория не могла разглядеть его выражения, засвечивало.       И вот в какое-то мгновение сердце у неё ёкнуло. Почудилось, что дочь всё-таки споткнулась, а может и не почудилось,но Жан был уже близко, он распахнул руки и поймал её на бегу или на лету, и порыв майского ветра донес до Хистории взрыв их общего смеха.              — А ты точно не уйдешь?       — Точно. Я на весь день, ещё и на ночь останусь.       Девчонка неотрывно крутилась около Жана. То висла на нем, как мартышка, то, вспомнив о приличиях, садилась рядом: спина ровная, руки на коленях, а глаза хитрые-хитрые, и огромные, голубые, по одним только глазам Жан бы её узнал, если бы они только впервые встретились, хотя не было в них ещё ни материнской жесткости, ни затаенной печали. Простая девчонка, веселая, и не скажешь, что какая-нибудь принцесса. Хотя в принцессах Жан не то чтобы понимал, он мало их видел, а с теми, кого видел, жизнь не то чтобы хорошо обошлась.       Хистория поймала дочь за плечо, но мягко, как кошка лапой, и сказала:       — Жан останется после ужина, почитает тебе. Не бойся, беги.       Девчонка просияла, и у Жана стало тепло на сердце. Только дети так улыбаются: искренне, ясно, безо всякого там смущения. Их радость такая же простая, как и грусть, и беды поэтому же они переживают так удивительно бурно.       — Сегодня лошадей перегоняют на другое поле, — сказала Хистория, проследив за дочкой глазами, и обернулась к Жану только когда та скрылась за плетнем, где горами торчали собранные в кучи прошлогодние листья. — Ей нравится.       — Не боишься, что покалечится?       — Нет, с ней отец. Если бы я не могла спокойно ему довериться, то, наверное, повредилась рассудком.       — Она не знает?       — Нет. Не хочу портить ей день, довольно, что завтрашний будет испорчен.       Назавтра они уезжали в столицу, и вряд ли Хистория сможет вырваться на ферму до конца лета. Жан знал, что иногда супруг с дочерью к ней приезжали, в первую очередь, чтобы девочка немного побыла при дворе, но это было совсем не то же, что жить постоянно одной семьей, не то же, что видеться ежедневно и быть, в понимании Хистории, настоящей матерью.       — Это твой долг, — постарался утешить Хисторию Жан.       — Я знаю, — ответила та. — И она знает, но в шесть лет от этого не легче.       — Не хочешь переселить её к себе насовсем?       — Хочу. Но ещё больше хочу, чтобы у неё было долгое и счастливое детство без обязательств правильно управляться со столовыми приборами и соблюдать этикет. И в то же время не хочу, чтобы она была полностью от всего этого оторвана, в конце концов, однажды ей придется сменить меня, и тогда она, надеюсь, справится со своей ролью лучше.       — Ты молодец, — сказал Жан. — Куда уж лучше.       — Куда лучше внебрачной дочери от содержанки?       Жан удивленно посмотрел на неё и даже отставил чашку, которую всё это время держал в руке.       — Ты чего это?       — Меня на престол посадили военные, иногда я это забываю сама, но есть люди, которые об этом хорошо помнят.       Позади веранды, с хохотом и топотом пробежала горстка ребятишек того благословенного возраста, в котором Жан в свое время ехал поступать в кадетский корпус и был до такой степени уверен в себе, что после ему и приблизиться не удалось к такой высокой отметке уверенности, и чем старше он становился, тем меньше надеялся ещё хоть что-то подобное испытать.       — И кто это воду мутит? — спросил он. — Йегеристы?       — Что ты! Они мои лапочки, моя опора.       Ну конечно, а как иначе. Слово Эрена для этих ребят закон, и чем дальше, тем крепче, словно не годы прошли с его смерти, а тысячи лет, и заповеди его передавались из уст в уста из поколения в поколение и наконец достигли ушей избранных, и эти избранные готовы костьми ложиться, защищая заветы своего единственного святого.       — Эрен считал меня законной королевой и этим обезопасил всех нас на эти шесть лет, но теперь, боюсь, нам придется побороться самим. Я получила несколько странных писем и боюсь, что мое возращение в столицу будет осложнено, хотя пока и не знаю, чем именно. Прости, что вырвала тебя из дому, но мне сейчас очень нужны надежные люди. Надеюсь, Микаса не слишком на меня сердится.       — Она понимает, — заверил Жан, но глаза отвел. — К ней приехала моя мама.       Микаса, конечно же, предпочла бы помощь Армина, но и Армин в это время был нужен их королеве и, по расчетам Жана, направлялся в столицу прямо сейчас. В какой-то момент Жан перестал понимать, кем Армин им приходится, их крепкая дружба по возвращении на Парадиз вышла, что называется, на новый уровень, и когда пять месяцев назад они с Микасой, совершенно не в шутку, стали звать Армина ни больше ни меньше дядей, то Жан не сказал бы точно, чьим братом ему полагается быть: Микасы (что очевидно) или всё-таки самого Жана.       — Микаса жалеет, что сама не может к нам присоединиться, но ребенок ещё слишком маленький, чтобы она могла кому-то его доверить. Она сказала, что ты поймешь.       Хистория рассмеялась, словно у них с Микасой и вправду были какие-то удивительны секреты, и Жан не впервые подумал, что они в самом деле чем-то неуловимо схожи и понимают (всегда понимали) друг друга лучше, чем могло показаться со стороны.       — Я так рада за неё, — сказала Хистория. — И я восхищена её силой.       — Да, — сказал Жан и посмотрел в сторону. Не потому, что был не согласен, а потому что испытал неловкость, какую всегда испытывал, когда речь заходила о том, что Микаса сделала. О том, чего он никогда не мог от неё ожидать, а значит, никогда не знал её по-настоящему.       Хистория смотрела между куч прошлогодних листьев на поднявшееся вдалеке облачко пыли, где-то там перегоняли лошадей и там же была её семья. Ей показалось, что она различила смех дочери, но это, конечно, было неправдой, и всё равно она слышала этот смех у себя в голове.       — Эрен сказал мне, — проговорила она, не поворачиваясь к Жану, — что со мной и ребенком всё будет в порядке. Сказал, чтобы я ничего не боялась. Мне было страшно, но я ему верила, мне казалось, что в таком он не способен соврать. Если бы я понимала, в чем состоит его план, если бы знала, что он думает, будто Микаса сможет остановить его, я бы ни за что не поверила. Я бы решила, что он сошел с ума, и все мы обречены.       — Но он не обманул.       — Да, вот именно. Когда я думаю, на какой тонкой нити все мы были подвешены, мне становится так страшно, Жан, что я еле могу дышать.       — Но всё же кончилось хорошо, насколько это было возможно.       — Да, — повторила она, — вот именно. И когда я вспоминаю, на что Эрен пошел ради нас, ради того, чтобы у моей дочери было долгое и счастливое детство, ради того, чтобы у вас с Микасой мог родиться ребенок, и чтобы они жили в новом свободном мире, я чувствую себя настолько смелой и сильной, что, кажется, в одиночку способна защитить Парадиз, хотя это, конечно, не так. Я очень боюсь, что мы не сможем справиться без его силы, и что-то подточит нас изнутри, что того, что мы делаем, не хватит, чтобы оправдать жертву Эрена, что его кошмарный поступок окажется напрасным, если мы не сумеем стать достаточно умными, достаточно хитрыми и достаточно жесткими, чтобы сохранить мир, который он нам оставил. Я понимаю, что меня саму посадили на престол в результате революции и заговора, но я не могу допустить, чтобы таким же путем меня свергли. Ради Эрена, ради командора, ради всех нас и ради наших детей.       — Рассчитывай на меня, — сказал Жан.       Больше всего ему хотелось бы вернуться домой к тому времени, когда сын научится ползать.