До конца

Позови меня с собой, Я приду сквозь злые ночи, Я отправлюсь за тобой, Что бы путь мне ни пророчил, Я приду туда, где ты Нарисуешь в небе солнце, Где разбитые мечты Обретают снова силу высоты.

Когда Восьмая возвращается в академию поздно вечером, Элиссон уже стоит, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди, и неодобрительно хмурится.  — Ну и где ты была? — спрашивает, ритмично барабаня пальцами по предплечью, и весь её вид выражает открытое недовольство.  — У Пятого, — Восьмая улыбается, виновато сцепляя руки в замок, и внутри Третьей что-то тает. Она опускает руки, тяжело вздыхая, и молча наблюдает, как Восьмая стягивает кроссовки и вешает куртку на вешалку, прежде чем жестом пригласить её на кухню. Элиссон усаживает её за стол, а сама садится напротив, подпирая ладонью подбородок. Они сидят так какое-то время, потому что Третьей надо подобрать слова.  — И как он? — слегка морщится, спрашивая, но Восьмая будто не видит и рассказывает, улыбаясь:  — Снова там грязно, — хмыкает, — недавно вот прибиралась, а у него опять… Как всегда. Элиссон поджимает губы и тоже старается улыбнуться. Они снова молчат, пока Третья кусает щеку изнутри и пристально смотрит на Восьмую.  — Ты слишком часто у него бываешь, солнышко, — начинает мягко, чуть склонив голову набок, и смотрит ей в глаза так жалостливо-жалостливо, а Восьмая снова глупо улыбается и хлопает длинными ресничками.  — Ну как же…я ведь его люблю. И говорит так, будто это что-то такое очевидное, что-то ясное столь же кристально, сколь шарообразность земли или то, что зимой холодно, а летом жарко. И эта интонация выбивает воздух из груди Элиссон. Она стискивает зубы изо всех сил и молчит секунд двенадцать, потому что слишком тяжело это слышать. Ей требуется немного времени. Собравшись с духом, она берет её за руку, слегка сжимая.  — И он тебя любит. Очень сильно любит. И Восемь смущается, отводит взгляд и кокетливо заправляет непослушную прядку волос за ухо. Она улыбается так глупо, так по-детски влюбленно, но Элиссон видит, что глаза её не улыбаются вовсе.  — Я знаю. Третья сжимает руку сестры еще крепче, поглаживая подушечкой большого пальца нежную кожу, и слабо улыбается. Через силу, но всё-таки. Она чувствует, что ей потом нужно будет опрокинуть не один бокал, чтобы привести себя в норму, но это все будет потом, поздно ночью или вообще завтра, а сейчас они с Восьмой сидят друг напротив друга и улыбаются. — Как думаешь, что мне завтра надеть? Улыбка Элиссон слегка увядает. — Ты снова к нему? Восьмая хмыкает и глубоко вздыхает, смотря вбок, в окно. Молчит пару секунд, подперев свободной рукой щеку, и думает. — Конечно, — медленно выдает, — как же иначе? Я…я ведь его правда люблю…и всегда буду. Элиссон качает головой, кусая губы. Она встает из-за стола, не смотря на сестру, и отходит к столешнице, вовсе поворачиваясь к ней спиной. Потому что сил уже нет. — И он тебя, дорогая… Восемь счастливо улыбается и едва ли не вспархивает из-за стола, на ходу поправляя растрепавшиеся волосы. — Спокойной ночи, сестренка! Я обязательно передам ему привет от тебя! Элиссон ничего не отвечает. Только когда Восьмая поднимается в свою комнату, она наконец отпускает себя и сгибается почти пополам, упираясь руками в столешницу. Она старается плакать тихо, чтобы никто не слышал, но выходит не слишком хорошо. Впрочем, все и так понимают, что произошло.

***

Восьмая стоит на том же месте, что и обычно. Ветер ласково треплет ее волосы, пока она теребит в руках небольшой букетик и что-то рассказывает. Так самозабвенно, так оживленно…а потом вдруг осекается, опуская глаза вниз. — Знаешь…это так странно: раньше ты всегда дарил мне цветы, а теперь…а теперь вот я дарю тебе. И она грустно улыбается, пока боль ломает ей ребра изнутри. Она улыбается, незаметно стирая слёзы, и кладет букетик из четырех гвоздик на холодную плиту. А портрет Пятого смотрит на нее грустно-грустно. Хотя, может, ей это только кажется.