Иностранные коллеги

***

— Так, товарищи, попрошу заткн… помолчать! — Брагин с совершенно несопоставимым с ним деловым видом стоял, подперев стол, и грозно окидывал взглядом врачей. — Послезавтра у нас важные и, может быть, даже интересные семинары с иностранными коллегами… Быть всем! В противном случае — уволены. Хирург рассмеялся и, успокоившись, добавил, что не шутит и дело крайне серьезное. — О, давненько к нам не заглядывали иностранные коллеги, — с другого конца ординаторской кокетливо отозвалась Ханина, выделив последние два слова. — Ханина, — в разговор вклинился Куликов, — не знал, что тебя потянуло на дедов-профессоров. Им как раз скоро понадобиться твоя специализация. Врачи разразились смехом. Лазарев, который пять минут назад чуть было не заснул, бился в истерическом приступе: — Лет шесть назад приезжал один из Италии, помните? Мы час проржали, а другой — пытались расслышать, что он хочет сказать. — Константин Германович, имейте уважение! — Брагина передернуло от смешных воспоминаний, но он тут же сделался серьезным. — Сам таким будешь скоро. Лазарев закатил глаза, будто намекая: «Давно таким важным стал?» — И откуда там колеги иностранные-то? — активизировался профессиональный интерес Хромова. — А сейчас и посмотрим. Брагин вывалил на стол перед врачами какие-то списки и брошюрки. — Так… Германия, Австрия, Италия твоя любимая, Костян, — читал Куликов, сдерживая смех, — и Израиль. — О нет, — Лазарев вознес руки к потолку, — надеюсь, это не он… Покровская, которая сидела рядом, двинула супруга локтем в бок. — Хватит вам, а?! — устало сказала она. — Вы говорите, Израиль — Кривицкого сразу вспомнила… Женщина слегка улыбнулась и поджала губы. — Хороший мужик… Не хватает нам таких в отделении, — буквально в один голос произнесли Куликов и Хромов. — Ага, бедная Фаина… Пятый год ждет, что он всё когда-нибудь позвонит ей, — едва сдерживая смех и поглядывая на жену, сказал Лазарев. — А мне Ирину Алексеевну жалко, — крутя в руках какой-то карандаш, заговорила Ханина, — такая история была! — А вы слышали о ней что-нибудь? — с грустью в голосе спросила Покровская. — Давно никаких сведений, — повернулся к ней Хромов, — как уволилась — тишина. Кто-то говорил, что работала немного в Бурденко, кто-то — уехала. Что, где, куда — кто её знает… — Стервозная, но тоже хорошая была, — разумная мысль посетила Лазарева. — Я даже скучаю иногда — никто поджопника не даст… Брагин поднял прищуренный взгляд от бумаг, которые изучал, пока остальные вели содержательную беседу, на коллегу. — Я скоро, пожалуй, стану перенимать методы Павловой, — улыбнулся во все тридцать два хирург. — Так, Вася-Василиса, к тебе особое поручение: бегом к Нинке, попроси её распечатать списки для семинара с почты и узнать, нет ли там ошибок, — обратился он к некогда молодому ординатору, а теперь — преуспевающему нейрохирургу. — Слушаюсь и повинуюсь, — развела руками девушка и вылетела из ординатоской. — А теперь, товарищи, слушаем, смотрим и выдвигаем версии. — Брагин вытащил один лист и положил перед коллегами, указывая пальцем на какое-то слово. — Напротив «Израиля», в этой же строке, в следующей колонке «Специалисты» читаем: Кривицкая. Вопрос один, собственно… Что? Врачи уставились друг на друга в недоумении с тем же немым вопросом. — Может быть, это опечатка и к нам приедет Геннадий Ильич? — первым предположил Хромов. — Не зря вспоминали, хорошо было бы свидеться. — Логика в этом есть, — констатировал Брагин, — и эту версию прямо сейчас нам помогут проверить Нинель и Василиса. Ещё варианты? — У Кривицкого была сестра? — выдвинул другое предложение Куликов. — И он, и Павлова не упоминали никаких родственников, кроме его отца, — опровергала Покровская, — если не ошибаюсь, есть дочь, но она в Америке. Да и никто из его родственников не связан с медициной. — Так, может, женился он наконец-то? — осенило Ханину. — Мы б все порадовались! — Ага, все, кроме Павловой, — усмехнулся Лазарев. — Но её здесь нет, — Брагин мерил ординаторскую шагами, раздумывая. — Тоже логичная версия. Только мы с ним однажды говорили за рюмочкой… В общем-то, Павлову он тридцать лет любил, сказал: «Я лучше умру, чем женюсь ещё раз на другой». — Господи, прям сюжет для острой драмы какой-то… — Ханина едва сдержала слезу. — Не густо, не густо… — подытожил их рассуждения Брагин. — Так, может, это Павлова укатила в Израиль и сменила фамилию? — уже смеясь, дополнила свою версию реаниматолог. Лазарев, который только что сделал глоток свежего кофе, чуть не выплеснул его обратно. — Вы долго сказки рассказывать будете? Я устал ржать, — сказал хирург, держась за живот. В ординаторскую обратно влетела Василиса со списками в руках. — Всё правильно, Олег Михайлович, никаких ошибок, — она протянула ему идентичные распечатки, пожав плечами. — Значит, не Геннадий Ильич… А хирург по фамилии Кривицкая из практически лучшей клиники Израиля… Коллеги переглянулись, окончательно потеряв возможность узнать истину, и разошлись на утренний обход.

***

— Фаина Игоревна, умоляю, не мельтешите перед глазами! — Дубровская, которая отчаянно пыталась сосредотиться на каких-то графиках, не выдержала. Усова осуждающе посмотрела на неё и пошла искать следующих жертв, чтобы отчитать за вдруг нашедшиеся промахи. — Нинель! — раздалось откуда-то со стороны входа в больницу. — Да что ж вам всем от меня нужно прямо сейчас… — раздраженно прошептала женщина, но подняла глаза к источнику звука и наигранно улыбнулась. — Моя ж ты радость, — сложив губы бантиком, протянул Брагин, словно обращаясь к ребенку, — скажи мне лучше, уже приехал кто? А то там во дворе черный Rolls Royce с израильскими номерами остановился — богато нынче коллеги живут. — Никто еще не заходил, — в той же манере ответила Дубровская другу, — а теперь дай мне закончить график дежурств! — Я буду у себя… или в ординаторской… в общем, Нинель, зови, если что, — сказал хирург и скрылся за поворотом. Дубровская вздохнула, подумав о том, что бы они здесь без неё делали, и перевела взгляд на окна. А за окнами — конец марта и, несмотря на это, яркое пригревающее солнце, глубокое голубое небо и распускающиеся деревья… Засмотрелась на весну по ту сторону и не заметила, как в двери вошел мужчина в черном пальто и шляпе. В руках его была толстая папка с бумагами. А с ним — женщина. Только Дубровская хотела вернуться к составлению графиков, как на стол легла тень от чьей-то фигуры. — Нина Дмитриевна, не подскажете ли, где нам найти Брагина Олега Михайловича? — Ждите зде… — хотела было ответить женщина, но смутно знакомый голос заставил её оторваться от работы и поднять глаза вверх. — Здравствуй, Ниночка, — мужчина кинул папку на стойку регистрации, снял шляпу и широко улыбнулся. — Господи, Геннадий Ильич?.. — Дубровская от удивления прикрыла рот ладонью, потому что перед ней стоял бывший челюстно-лицевой хирург Склифа. — Да, сколько лет, сколько зим… Фаина, по иронии судьбы вновь суетившаяся неподалеку, побледнела от того, что услышала, и сердце её пропустило несколько ударов. — Геннадий, Геннадий Ильич?! — крича заветное имя, медсестра бросилась к Кривицкому. Он выставил руки вперед, но это не спасло его от крепких объятий соскучившейся поклонницы. — Фаина Игоревна, я… я тоже рад вас видеть, — кое-как выдавил улыбку мужчина. Из-за его широкой спины аккуратно вышла женщина в изумрудном пальто, стягивая с пальцев перчатки такого же цвета. Дубровская, стоявшая до этого на ногах, в ту же секунду села. Не узнать эту женщину было невозможно. — Фаина Игоревна, здравствуйте, — улыбаясь и протягивая каждое слово, строго проговорила блондинка. Изящным движением она стянула темные очки с лица. Шокированная медсестра, увидевшая бывшую начальницу и то, как на её безымянном пальце заблестело обручальное кольцо, моментально отлипла от Кривицкого. Глаза, которые в стенах этой больницы и смеялись, и рыдали, и любили, и ненавидели… Легкая полуулыбка сильной женщины… И руки, которые некогда поднимали это отделение неотложной хирургии с колен. — Ирина Алексеевна, не верю своим глазам… — Нина сложила ладони на груди, потерпев поражение в попытке собрать слова в связное целое. — Да, это я, — непривычно мягко усмехнулась бывшая заведующая. Фаину словно ветром сдуло. А Дубровская успела подумать о том, как меняется женщина, когда её по-настоящему любят: «Счастливые…» Расцвела… Как в старом, всем известном фильме «Служебный роман»… Только роман не служебный — у них через всю жизнь. Но это была их история, о которой никому больше знать не надобно. — Ирина Алексеевна, — Нина успела немного прийти в себя, — выходит, Кривицкая, которая сегодня проводит семинар, — это вы?.. Знали бы, как наши позавчера голову ломали, — смеясь, добавила Дубровская. Кривицкий, довольный произведенным от встречи эффектом, самодовольно улыбался. — Это мы, — ответил он, ласково взяв супругу под руку. — Так где Олег Михайлович? — Ой, не представляю, что сейчас будет… Пойдемте в ординаторскую, только, сами понимаете, советую запастись терпением, — добродушно улыбнулась Дубровская. Кривицкие переглянулись и, смирившись с реакцией, которая ожидает их через несколько секунд, пошли вслед за Ниной. В одной руке он нес изумрудное пальто, а другой — придерживал её ниже, чем следовало бы при людях. — Не мни мне платье на спине, — чуть слышно произнесла она ему прямо в ухо. — На спине? Могу помять ниже, — как ни в чем не бывало улыбнулся он. — Дурак! — Кривицкая шлепнула мужа по руке и, склонив голову, засмеялась в его плечо.

***

— Что-то задерживаются коллеги иностранные, — возмущался Куликов, бездумно мешая чай ложкой. — А правило пятнадцати минут работает? — непонятно у кого спросил Лазарев, но кто-то нервно засмеялся. — Подождем, сейчас Олег Михайлович придет… — придержал молодых врачей Хромов. — Ну-ну, ждем, — Ханина со скучающим видом орудовала пилочкой для ногтей.

***

Дубровская ворвалась в ординаторскую так, что половина врачей вздрогнули, будто проснулись. — Что случилось, Ниночка? Кого привезли? — заволновался Иван Николаевич. — Спокойно, всё хорошо, — улыбнувшись, предупредила Нина, — приехали израильские коллеги, только не такие уж они и израильские… Врачи вопросительно уставились на неё, и Дубровская, не переставая глупо улыбаться, отошла в сторону. В двери ординаторской заскочил Кривицкий, а следом за ним неспеша вошла Павлова, которая Кривицкая. В следующее мгновение к ним с объятиями бросилась Ханина, выкрикивая что-то радостно-нечленораздельное. — А я говорила, я говорила вам, что это Павлова! Ну вы даете, Ирина Алексеевна… Я ваш фанат! — Охренеть… — не сдержался Лазарев, а впрочем, он и не пытался скрыть удивление. Пока все обнимались, пожимали друг другу руки, смеялись и кричали, вернувшийся Брагин застыл в дверях. — Ого, — он протер глаза и подумал, что не мешало бы поспать, чтобы не сомневаться в реальности наблюдаемых событий, — что Земля обетованная с людьми делает… Хирург окинул оценивающим взглядом бывших начальников. Все смеялись, и только Ирина Алексеевна с добрым упреком смотрела на неизменившегося Брагина с его вечной иронией и сарказмом. — Ну краса-а-а-авица, — в свойственной ему манере сказал Олег, чем окончательно смутил женщину. Он галантно поцеловал ей руку и, заметив обручальное кольцо, хитро улыбнулся и подмигнул, за что другой её рукой отхватил по плечу. — Геннадий Ильич, мои поздравления, — Брагин повернулся к Кривицкому, чтобы пожать руку, — лучшая женщина этого мира носит вашу фамилию, — смеясь, добавил он шепотом. Мужчины рассмеялись друг другу, из-за чего получили осуждающий взгляд Кривицкой. — И как вы, коллеги израильские, докатились до этого? — не унимался Олег, желая узнать, что они делают здесь спустя пять лет молчания. — Долгая история… — замялся Кривицкий и, улыбнувшись, приобнял жену за плечи. — Потихоньку руководим одной клиникой… Точнее, Ирина Алексеевна командует, а моё место — в операционной. — Охренеть… — Лазарев снова выражал эмоции от услышанного. — Так, товарищи, — будто что-то замышляющий Брагин встал перед врачами, — семинары, лекции — всё это очень хорошо, но… Через пять минут жду всех в своём кабинете на небольшое совещание, — хирург характерным жестом щелкнул себя по шее. — Вот это мы понимаем! Уважаю, — оживились Куликов с Лазаревым. — А если Ханина сделает нам отличную фотографию для отчета в Минздрав, то, может, и не на небольшое… Ординаторская наполнились диким хохотом, так что медперсонал по ту сторону всё кидал любопытные взгляды на двери…

***

В один из этих мартовских дней пять лет назад

Всю ночь не прекращался ливень, хотя она не слышала его и ни разу не проснулась. Но это было очевидно: утренняя прохлада противно окутала тело. Голова раскалывалась — всё-таки в её возрасте следовало бы меньше пить, пусть и по таким поводам… Женщина нехотя разлепила глаза и раскинула руки, потягиваясь. Левая столкнулась с каким-то твердым препятствием, и это отдало тупой болью в предплечье. Странно, но препятствие зашевелилось и зашипело. — Егорова, ты хочешь меня убить? — раздался сонный мужской голос. — Черт! — она резко поднялась с подушек, глядя на соседнюю половину своей кровати. — Какого черта ты здесь делаешь? Кривицкий открыл глаза и улыбнулся: они сидела над ним, подтянув одеяло до самого подбородка, волосы её растрепались после сна, а глаза щурились от яркого дневного света. — Вчера ты не спрашивала меня об этом, когда просила остаться… — Я просила? — недоверчивым шепотом спросила женщина. Он приблизился к ней, наклонился к уху и прошептал что-то вроде: «Умоляла…» — Старый дурак! Кривицкий в голос засмеялся, опустив голову куда-то к ней на колени. Павлова тяжело вздохнула и спрятала лицо в ладонях. — Не-е-ет, — обреченно протянула она, — третий раз я делаю одну и ту же ошибку… — Ну ладно, хватит, — он вытянул голую руку напротив своего лица и согнул её в локте, — мои часы показывают, что нам пора лететь в Израиль. В ту же секунду оба громко рассмеялись, словно легкое опьянение прошлого вечера ещё не прошло. — Какой же ты клоун… — немного ещё злясь на свою карму, Павлова ласково провела рукой по его волосам. — Ирка… — он повернулся и лег на спину, чтобы снизу вверх смотреть в её изумрудные глаза, — правда… поехали начнем жизнь, о которой мечтали тридцать лет, я знаю… Сколько можно от судьбы бегать? Она печально улыбнулась, ища, куда бы спрятать глаза. Например, в окно, за которым вчера — снег и ливень, а сегодня — солнце… — Признаться честно, мне больше нечего терять, — намекнула она на утерянную навсегда должность заведующей в Склифе, — а ты… — А я и подавно, — он не дал ей закончить мысль. — Моё сердце уже было в твоих руках… в каком хочешь смысле. В них и останется до конца. Она улыбнулась сквозь поджатые губы и еле заметно закивала…