Вскрытие

Дьярви влетел в дом неудержимой пургой — даже сапоги от снега не отряхнул в предбаннике. Йон вежливо потоптался на пороге, стянул шапку, осмотрелся — раньше друг его к себе никогда не приглашал, да и в этот-то раз им просто срочно портсварка понадобилась. Вроде мелочь, а Дьярви упирался до сорванного горла. Йон сперва думал, что, может, стесняется чего — да нет, дом как дом, дерево да шкуры. Зал с кухней, аж три комнатных двери вон — просторно. У самого Йона и то и бардака было больше, и домик поменьше. И тем не менее спокойно он Дьярви в гости звал, не стесняясь ни дыр в белье, ни дроч-носка под кроватью. Весь как на ладони, все секреты всегда рассказывал, и… И вообще! Лучшие друзья, а этот болезный беспокоится так, будто тут грязное белье с игрушками-мастурбаторами валяются, а к нему невеста на знакомство пришла и все родственники скопом. Впрочем, Дьярви всегда был чудным слегка, да таким и остался — даром, что лоб уже под второй десяток… Йон сел на обувной сундук при входе, еще пару минут понаблюдал за бегающим по комнате взбесившимся песцом Дьярви, и только после этого окликнул нервного приятеля: — Дьяр, ты скоро за собой огненный след оставлять начнешь. Куда так торопишься? Будто снегозверь за пятки кусает… — Время видел? — пасмурно бросил Дьярви, зарывшись с головой в один из ящиков у стены, откуда вслед послышалось приглушенное: — За обед. Скоро матерь вернется. Не нужно ей тебя видеть. Выругавшись, он резко поднялся и ударился головой о крышку ящика. Выругался яростнее. Со злостью закрыл ее, так еще и ящик пнул напоследок. Йон весело вскинул брови. — Вот так-так. А мне казалось, мы с фрекен Исгерд славно ладим. Я видел-то ее последний раз когда? — призадумался он и тут же обиженно спохватился: — Да несколько полнолуний назад как! Да и то вечно «привет-пока»! С моим отцом выпивали с тобой вместе на той седмице, а ты вечно от меня свою матерь прячешь! Совести у тебя нет. Йон в самом деле не понимал такого поведения. Они очень крепко дружили с Дьярви, но за все шесть лет со дня знакомства он так ничего толком и не узнал про его семью. Родители разошлись, отец ушел, матерь — врач, ученый-исследователь, и все на том. Стоит пристать с расспросами, так обычно разговорчивый и энергичный Дьярви сжимался и затихал. Отбрехивался каким-то бубнежом и мгновенно переводил тему. Йон сперва думал, что, возможно, она урод у него какой или еще чего, а Дьярви ладной рожей в отца просто пошел. Да нет же. Йон видел ее несколько раз — молодая, симпатичная, волосы длинные красивые, и не жирдяйка-йети даже. По разговору приветливая. Но тоже, всякий раз: если случайно они с Дьярви пересекутся с фрекен Исгерд, так друг шустро начинает либо матерь прочь тянуть, либо Йона спроваживать — до встречи, мол, мне домой пора. Ну странный ведь!.. Дьярви со страдальческой миной полез шерудить кухонные шкафчики. — Ты не поймешь. Я уже говорил. Прости. Посиди немного, сейчас, может, я его в сарай брал… Йон уже открыл рот, чтобы возмутиться, но вместе с его ртом открылась и входная дверь. Йон успел заметить, как Дьярви застыл потревоженным лосем, прежде чем обернулся сам и перекосился в улыбчиво-удивленной гримасе — смотрелось наверняка нелепо, судя по тому, как дернулись лицевые мышцы. — Здравствуй, фрекен Исгерд. — Ма!.. — О, мальчики! Привет! — Исгерд стянула на лоб защитные очки, широко улыбнулась и приветливо помахала рукой. Чьей-то. Посиневшей и оторванной. Которую сжимала своей собственной рукой в толстой кожаной перчатке. Дьярви, который так и стоял, схватившись за дверцу открытого шкафчика, по цвету сравнялся со снегом за окном. У Йона было чувство, что он выглядел едва ли лучше. — Ма… — А ты чего полез, голодные? — повернулась к сыну Исгерд, спокойно стряхивая с ног высокие сапоги. — Там похлебка оставаться должна была… А чайник поставили? — Ма, гребаный лед! — наконец отмер Дьярви, в сердцах захлопнув дверцу. — Опять! Не приведи небеса соседи увидят, и… Исгерд с простодушной усмешкой отмахнулась от него. Оторванная рука элегантно качнула кистью. — Не накаркивай. Я же осторожно. Да и это для всеобщего блага, она уже незаразная почти… Йон на этих словах вздрогнул. Осмотрел фрекен Исгерд еще раз. Правда красивая, невысокая, ладная; длинные белые волосы собраны в косу. Тяжелый закрытый кожаный плащ — многослойный, недешевый. Двустрельный охотничий арбалет за спиной, тесак на поясе. Перчатки, сапоги. Ученая. Синяя рука со следами разложения… — Это… ходячая плоть? — нервно хрюкнул он. — Которые ледовую проказу разносят еще? И вы… ее… Исгерд скорчила веселую рожицу и шутливым тоном его оборвала: — Да ладно тебе, будто я его живого приволокла! А ты молодец, — подмигнула она Йону. — Дьяр-и первый раз когда увидел — вообще залился слезами и обмочился. Йон прыснул. Дьярви пошел нездоровыми серыми пятнами и сжал, по всей видимости, все, что сжималось — и зубы, и кулаки, и, Йон бы не удивился, если еще наверняка и полужопия. — Серьезно? — картинно удивился Йон. Нет, ну возможность побесить друга он упустить не мог. Тем более, что реагировал тот действительно смешно. — А мне он не рассказывал, что ходячую плоть вообще видел. Только храбрился, что запросто сам завалит целое стадо. Исгерд громко фыркнула. — Как же! Он хорь-мышь тут у себя в одежном шкафу повстречал, так визгу было — небеса содрогнулись, — засмеялась она. — Поди даже ты у себя на другом конце города слышал. — Припоминаю, — с задором поддержал ее Йон. — У меня ба-матерь еще причитала, что поди где в лесу лосиха рожает. Со стороны Дьярви послышалось низкое рычание. Исгерд, не обращая на него внимания, бросила взгляд на настенные часы. — Йон-и, а ты торопишься? Не поможешь мне? А то оболтуса этого в подвал силком не затащишь… — Ма, нет! — отчаянно простонал Дьярви. — Йон! Мы борд собрать хотели, забыл?! — Так борд никуда не денется, — пожал плечом Йон. — Ты пока сварку поищи. А там пока заправишь, пока туда-сюда, а я фрекен Исгерд помогу как раз. Та послала ему воздушный поцелуй. — Золото, ну правда. Да и красавец к тому же. Понимаю теперь, чего Дьяр-и в тебе нашел… — Ма! — Дьярви уже едва не плакал стоял. И в этом своем бессильном бешенстве он так всегда напоминал Йону капризного ребенка, что руки чесались за щечки потискать. — Не слушай ее! Она полоумная! Язык без костей! Исгерд, нисколько не обидевшись, сграбастала Йона под локоть и повела к одной из дверей. Уже спускаясь по ступеням, Йон спросил: — Фрекен Исгерд, а чем ты все же занимаешься таким? Страшно почему-то не было. Тревога не ощущалась. Очевидно, что эта женщина дело свое знала и занималась им давно. Даже открывшийся перед глазами подвал не пугал, а скорее подогревал любопытство и интерес. Настоящая лаборатория! Мягкий свет от масляных ламп, чистота камня, полочки, куча сосудов разных размеров с плавающими в них частями ходячей плоти, инструменты, баночки-скляночки… Пахло спиртом, медикаментами и очень слабо, на периферии — смертью и гнилью. Исгерд плюхнула свою ношу на металлический рабочий стол и протянула Йону пару таких же, как и у нее, толстых защитных перчаток. Дьярви беспокойной ворчащей тенью уселся в углу на какие-то ящики, поджал ноги и комочком вжался в стену. — Пытаюсь найти лекарство, — хмыкнула Исгерд, настраивая над ними лампу с ярко-белым световым кристаллом. — Из-за этой дряни в ходячую плоть обратился мой муж. Он же и стал первым подопытным, уже после… смерти. Вот тут подержи, пожалуйста, — она уверенным движением сделала скальпелем надрез вдоль полусгнившего предплечья, которое Йон придержал за кисть, и стала что-то аккуратно вырезать внутри. — Это от человека ледовая проказа передается по воздуху. От ходячей плоти уже только при касании. И чем старше ходячая плоть, тем слабее болезнь. А со временем, говорят, ходячая плоть и вовсе погибает, оставаясь простым мертвым заледеневшим телом. Почему? — подняла она глаза на Йона, склонив голову к плечу, прежде чем вновь вернуться к своему занятию. — Что-то же ее ослабляет, убивает. Я хочу выяснить это. Теперь вот это на, натяни и не отпускай. Не боишься? — Йон качнул головой и захватил пальцами пучок каких-то тонких разлагающихся волокон, тянущихся из раны. — Хочу верить, что ее можно вылечить. И что можно спасти людей до того, как они превратятся в живые трупы. Потому изучаю их… А этот вот, — ворчливо мотнула она головой на Дьярви, — не верит мне. Считает сумасшедшей, которая в свободное от работы время дурью мается. А сам только и делает, что на свалках мусор из мусора собирает, да картинки свои срамные рисует. — Я хорошо учусь! — набычившись, подал голос Дьярви из своего угла. — А собирание мусора, как ты выражаешься — это практика, между прочим! Полезная для будущего инженера… Йон расплылся в пакостной улыбке, услышав что-то определенно интересное. — Срамные картинки?.. Дьярви тихонько завыл, но матерь его опередила. — Парней рисует. Голых. Прям голых! — расширила она глаза. — Иногда девушек еще. И где только насмотрелся — хоть бы одну познакомиться привел, ни разу ж ни за кем не ухаживал… — Подвывание Дьярви на этих словах стало совсем уж каким-то замогильным. — А оно вон видимо, другое в мозгах-то. Я не осуждаю, ты не подумай, — доверительно шепнула она Йону, которого от рвущегося наружу хохота едва не трясло, — но просто интересно. Натура у меня такая, что поделать. А я даже не знаю, когда он первый раз поцеловался, как ее звали… Ну, или его… — Ма, гребаный лед! — Ну, насколько мне известно, ее звали Хельга, — со всей возможной серьезностью поделился Йон. — Только это на спор было. С ее стороны. Так считается? — Йон, йети-т твоя мать! — И все? — опечалилась Исгерд — впрочем, смеющиеся глаза, которыми она то и дело косилась на сына, сдавали ее с головой. — Видишь, он мне даже этого не рассказывает! И про тебя мало. Друг да друг, — скорчив рожицу, передразнила она. — А друзей, между прочим, голыми не рисуют!.. Дьярви перекосило так, что Исгерд даже губу виновато закусила. Йон икнул. Сузил глаза. Медленно обернулся на друга. — Снегозверев хрен ты, Дьяр. А мне заливал, что с Брандом общаться не хочешь, потому что он на мужика того запал, и гнобил его вместе со всеми, а сам… — в голову ударило внезапным озарением. Очень уж много моментов из их с Дьярви общения вдруг заиграло иными красками. — Погоди. Так ты поэтому просил тебе в бане массаж сделать?! И это все же ты мое белье тогда стащил?.. — Ты еще и белье таскаешь?! — удивилась Исгерд. — Да не-ет, — Дьярви зажмурил глаза и с силой приложился затылком о стену. — Заткнитесь! Не ваше дело, ясно?! Нечего рыться в моих вещах и во мне самом! Ненавижу вас, обоих, чтоб вас самих проказой сгнилило, небеса вас покарай! Исгерд вздохнула, отложила скальпель, достала из развороченного надреза небольшой гнилой кусочек, положила его в стеклянную миску и отошла к полке с химикатами. — Дурак ты, сыночка. — Прям уж ненавидишь, — язвительно фыркнул Йон. — Насколько сильно, интересно? Рисовал, как мне в рот даешь? Сзади что-то звякнуло. — Йон-и! — Так что?! — Нет, ну было там такое что-то… — тихо проронила Исгерд, но Йон все же услышал. Дьярви зарылся головой в колени и сжался в комочек еще плотнее. Йон не знал, что следует говорить в таких случаях, и как себя вести. Ситуация и злила, и веселила. Какая же нелепость… Он стянул перчатку, помассировал глаза пальцами и горько усмехнулся. Гнилостный запах, до этого слабый, сейчас, казалось, забил легкие под завязку. — Я тебе все рассказывал, Дьяр, веришь? Вот вообще. От всех скрывал и лишь тебе — душу нараспашку. И про девок, и про прыщ на елде, и про воровство денег у ба-матери — про все. А о тебе самом, выходит, ничего не знаю. Даже что у тебя отец стал ходячей плотью, оказывается, — он качнул головой и аккуратно сложил перчатки на столе. — Ты думал что я, тварь какая? Что камнями тебя забью, или что? А ведь я про Бранда слова плохого ни разу не сказал — потому что это его дело. И про тебя бы не сказал. Позубоскалил бы, может, да, но с глазу на глаз, такой уж я, извиняй, — он картинно развел руками, следом осуждающе ткнув в друга пальцем. — Только я делаю это открыто, а ты всегда — за спиной, в крысу, когда у самого при этом рожа в пуху! Говорил, что мы друзья до гроба, а сам врал! И продолжаешь врать! Посмеялся бы, принес эти рисунки свои, кинул мне в морду, типа, был бы ты, Йон-и, хорошей девочкой, или еще чего сморозил — вместе бы посмеялись да забыли. И кто б в тебя пальцем ткнул — я первый бы за тебя кости ломать полез! А ты драму развел, матери в лицо такие слова бросил! Знаешь что? — перевел он палец на руку ходячей плоти. — Ты сам такая же гниль, как вот это вот. Только тот человек стал таким после смерти, а ты заживо гниешь… Прости, фрекен Исгерд, я пойду, наверное, — неловко кивнул он в сторону притихшей женщины. — Если нужна будет помощь — зови. Ты делаешь хорошее дело, мне было бы интересно помочь. Пока. — Пока, Йон-и. Заглядывай, — выдохнула она ему в спину. Хлопнула дверь. Когда стихли шаги на лестнице, Исгерд вздохнула, швырнула на стол перчатки и подошла к по-прежнему недвижимо сидящему Дьярви. — Посмотри на меня. Посмотри! — Он поднял на нее заплаканное лицо. Она с мягкой улыбкой достала из кармана чистый платок, вытерла ему слезы и ласково погладила по белым всколоченным волосам. — Прости, я была не права. Не надо было такое говорить. Но и ты не прав, что не сказал сам, — мягко упрекнула она. — Я тебе говорила, и скажу не раз — все тайное становится явным, рано или поздно. И как бы тебе не было стыдно, надо всегда говорить правду. Особенно близким. — Йон теперь меня ненавидит… — сломленно прошептал Дьярви. Исгерд улыбнулась. — А он разве так сказал? Дьярви задумчиво насупился; утер сопли рукавом. Подумал. — Прости меня, ма. Я тебя не ненавижу. И не стыжусь. Просто… боюсь за тебя. И за дружбу с Йоном тоже… просто боялся. — Я знаю, — кивнула та. — А потому иди догоняй его, пока далеко не убег. И поговорите. — Думаешь?.. — Конечно. Жизнь короткая, — с теплой грустью обернулась она на стол. — И тратить ее на глупости не стоит. Дьярви горячо ее обнял, чмокнул в щеку и шепнул сбивчивое «спасибо». Исгерд с улыбкой дождалась, когда сверху послышится тихий удар закрытой двери, снова натянула перчатки и вернулась к оставленной работе.