Прощение

      Прости, Олег, правила есть правила.       Слова на сердце оседают вязкой субстанцией. В голове застревают, не уходят. Олег честно пытается забыть их, проглотить, задушить в себе обиду.       Выходит скверно.       Конечно, как иначе быть может, если каждый раз, смотря в зеркало по утрам, первое, на что Олег смотрит — шрамы.       Пять шрамов на груди.       Пять пуль.       В голове воспоминания оживают. Вот он сидит в клетке и на ошейник, не взорвавшийся, смотрит. Сергей же цокает, встает, ворчит что-то про китайскую технику и к нему подходит. Олег этот взгляд хорошо помнит.       Взгляд пустой, холодный, равнодушный.       Он ведь уже не раз убивал. Рука дрогнуть не должна была. Одного выстрела бы хватило, ведь так? Но Сергей подстраховывается, стреляет пять раз, чтобы наверняка.       Олег — тварь везучая, наверняка думает Птица, потому что даже пять пуль его не убивают. Он страдает немного, логично, все же такое бесследно не проходит, но в целом живет, как раньше.       Только уродливые шрамы и боль, не столько физическая, сколько душевная, портят жизнь. Отравляют ее, подобно сильнейшему яду.       Олег действительно живет, как раньше. Так кажется на первый взгляд.       Только в сердце рана зияет. Огромная, не зарастающая.       Время лечит, часто говорили в детстве, но Олег понимает, что нет. Такое оно не залечит. Он вряд ли простить сможет. Да и нужно ли? Стоит ли?       Лучше бы ты меня убил в тот день, — думает Олег, — потому что так проще было бы. Тебе, мне. Всем, наверное.       Прости, Олег, правила есть правила.       Пять пуль убивают. Но не Олега, а его любовь. Собственными руками и пятью пулями избавляют от чувств, которые годами хранило сердце. Странно это было, даже глупо. Столько пережили, прошли.       Олег и Сережа настрадались достаточно. Казалось, заслужили счастья, простого человеческого счастья.       Не вышло. У Птицы другие планы были.       Олег думает, что ему просто Сережу увидеть нужно, тогда пройдет все, забудется. Не сразу, со временем.       Однако не помогает. Один взгляд и в голове фраза эта глупая. «Прости, Олег, правила есть правила.»       Быть может, правда в них есть.       Олег слышит, что Сережа из-за двери раненым зверем воет. Кричит, плачет, его имя шепчет.       — Прости меня, Олег! — раздается из-за двери.       Но Олег лишь дверью хлопает.       Он помнит равнодушие в голосе, холодный взгляд. И это сильнее его. Олег — не святой.       По правилам такое не прощается, не забывается, не исчезает бесследно.       — Ты ведь сам сказал: правила есть правила. Кто я такой, чтобы нарушать их? — прислонившись к двери говорит Олег.       Сережа плачет, громко, на взрыв, даже когда слезы заканчиваются беззвучно трясется возле двери и постукивает в нее.       Голос Сережи — пистолет, каждое слово — пуля.       Олег пытается простить, пытается развернуться, еще раз дверь открыть и обнять Сережу. Прижать к себе, сказать, что все хорошо, что все, как раньше.       Что он прощает, что понимает его.       Но Олег не может.       Дверь остается закрытой.