острота в предчувствиях

солнце обильно кровоточит на весь широкой горизонт, раненное выстрелом своевременности погибает медленно, долго (и словно бы секунды в минуты, а минуты в бесконечную процессию), мучительно и громко. оно плачет от боли исступлённо, с синхронностью возгласов сотни людей в разных точках города. оно плачет объединённо со всеми, не выделяясь, смывая облака слезами утраты и выдержки, слезами тоски и последнего вдоха. солнце устало ходить туда-сюда, устало быть заложником цикличных дней без перерыва. ему бы перестать светить и обрести несменяемую черноту, ему бы упасть в бездну за чертой окончательно, ему бы не восходить на координатной неба больше никогда, но.

но солнце не может не взойти — это аксиома.

и вова тоже, как по аксиоме, не может выносить этих воплей и трижды порывается бросить всё своё обязанное, скинуть с ног новые туфли, распахнуть пиджак, расстегнуть рубаху и броситься по тонким венам улиц, перетекая в толстую артерию мостовой, бежать через толпу людей (толпу хлама, толпу праха) ему навстречу, ему на помощь и защиту от обид и сожалений. и вова трижды придумывает утешительную речь, и вова трижды обещает уличить небеса со всём грехоподобном и вытереть светилу слёзы (с остаточными ранами на груди и новыми неизлечимыми ожогами в остроте ладоней). и вова трижды хватается за пуговицы, разделяя мгновение, но. но он и сам с каждой плюс один на циферблате вываливается из всех высоких окон, он и сам задыхается в летнем пожаре тысячи сменных солнц, он и сам тонет и топится в каждом близлежащем водоёме и закрывает глаза с моментом бряка крышки гроба. он и сам еле шевелится, еле думает, еле моргает. он и сам еле держится и кулаки кусает, чтобы не разрыдаться ещё пуще, ещё насыщеннее и громче. все лица смешиваются с грязью, каждый человек, каждая тень, каждый стук шагов обманчиво напоминает единство в нём.

тошнота, суета, визг резкого торможения колёс и запах машинных выхлопов — центр, крик испуга, машина милиции и оттенковая отчаянность многоэтажных пристанищ — окраина. третьего — не существует, есть только два — первое хуже второго.

и вова по секундным оборотам сворачивается в трубочку для коктейлей, тщательно выжимается половой тряпкой и настежь открывается форточкой на ночь. вова распадается на тысячу самодостаточных частей, вова крошится по углам в ожидании. ожидании и ни чуда, и ни бога (звучит, как одно и то же). сережа задерживается страшно и непростительно, опаздывать совсем на него не похоже, и вове даже на один миг кажется, что он перепутал дату, ошибся на время, что будто они и не договаривались о встрече, будто они не друзья и даже не приятели, что и вовсе не знакомы. может сережи просто не существует в этой плоскости? опоздание — ничто, если ты не утратил свою единственно данную возможность дышать, оправдание не приписано к обязательству, если ты не потерял свой взор в какой-нибудь по дешёвому красивой бляди. обида теряет свою силу, если ты улыбнёшься обыденно и нежно. и володя волнуется горестно, перекидывает ногу на ногу и нервозно пощёлкивает пальцами. и он не верит в простоту предательства, в самоизмену, и у него на плечах непосильный груз страшной беды, и у него чувства сталью накаляются и домыслы гадкие и липкие, как машинное масло, и потихоньку восходящая луна на смену трупа солнца, как жестяная крышка, и занятая им — скошенная набок — лавка трансформируется в кресло для пыток (давящие пластины по рукам-ногам, затянутое на запястьях железо, острие прутьев под кожей, стальной стержень, поперёк пробивающий черепную коробку генератора рифм).

что-то случилось. что-то произошло. что-то ужасное.

и стоит самому себе покаяться в приступах переживаний, признать всё накопленное и вываленное в кучу, он словно оказывается в страшном сне: мысленные взрывы, визги и грязь неправильных решений. шум самолётов и падающих снарядов, застывший в одном временном промежутке простор и чёткая вмятина на памяти. и стоит самому себе сознаться, он словно оказывается в страшном сне, где холодно, голодно и все мертвы, и никого не стало (и солнца, и луны, и всё в перечисленном не имеет значения). и стоит сознаться, как он один, обезоружен и пробит насквозь. и у вовы по кольцевой очерёдности открывается целая роща недавних шрамов и толстой плёночкой затягивается мигающая надежда.

сережа никогда не целует первым, не пьёт по средам, не опаздывает без предупреждений и не заикается о самоубийстве. раньше никогда.

и на вову вот-вот упадут серо-рвотные крыши, погребённые заживо здания и тяжесть облаков, со свистом грохнется и отскочит жестяная крышка луны и пластмассовые звёзды. и на вову сейчас упадёт весь мир, и придавит намертво вместе с лавкой и перевёрнутым мусорным ведром, вместе с пивными бутылками и фантиками от конфет, вместе со своей глупой однобокой любовью и тревогой в миллион объединённых сердец. придавит одним взмахом ресниц, как пригоревший на сковороде блин, что потом только отдирай, переворачивай и на свалку временных лет. а в памяти (как наяву — откровенно) только свет его больших глаз и ласкающие слова о природе, а в памяти та общая малость, проведённая наедине. и предчувствие острое, как лезвие ножа, и понимание ясное — всё кончено, и этого не спутать ни с чем. ночь раскидывает свои останки повсюду, всё вокруг затихает. не явился, не пришёл. значит, обессиленный, домой. значит — в последнем спасении напиться и путаться в свежих простынях, выгрызть перегородку оголённых чувств, ворочаться в шорохе беспокойств и болеть в смятении до возрождения солнца. значит — вырвать из себя на корню каждую насмешку, каждую дурную фразу, подколку, оскорбление и мысленно разбиваться в извинениях. значит — на последней, финишной грани дождаться начала рабочего дня, не запереть на три оборота дверь, быстро спускаться по лестнице вниз, вываливаться в улицу сумасбродно и до ближайшего газетного киоска. значит — увидеть новость самой первой страницы свежего выпуска и осесть на холод асфальта, как ил, как иней, как пыль. осесть и застыть статуэткой в домашнем сервизе, застыть куском льда. значит — потерять кусок себя, кусок чего-то обязательного и очень важного на том же самом месте.

значит — повесился. значит — мёртв.