Всех дороже

— Блин, Олег, — нервно фыркает девушка. — Сними ты уже эту подвеску дурацкую, — она хмурит брови, вертя меж пальцев клык. — Он царапается, — Катя дует губы, глядя сквозь ресницы на Волкова. — Нет, — коротко и ясно. — В смысле "нет"? — Она пораженно распахивает глаза, отталкивая от себя мужчину. Тот, впрочем, не особо и сопротивляется. Он воспринимает Катю как незавершенное дело, как то, на чем можно выпустить пар. Другое дело Сережа. — Ты очумел? — Опять этот ее жаргон, Олег недоволен, Олег морщится. — Катя, нет — значит нет. — Какая-то висюлька тебе дороже меня? — Она подрывается с дивана, хватая с пола блузку. Зря Волков это все затеял, изначально идея тупая была. — Да. Мне ее Сережа подарил, — Екатерина давится собственным возмущением, судорожно застегивая пуговки. Руки подрагивают и Олегу на секунду, совсем на мгновение становится ее жаль. — Ну и иди ты тогда к своему Сереже. Постоянно о нем. Сережа то, Сережа это, а Сережа сегодня на конкурсе выиграл, — с каждым словом, голос девушки поднимается выше на тон, а и без того больная голова мужчины, буквально начинает раскалываться. — Может и трахается твой Сережа получше? — Яд в голосе Кати, кажется, настоящий — вот, протяни руку, дотронься! — Лучше, — рыкает он. Ну вот и все. — Тебе следует уйти, — он хватает одной рукой девушку, а другой ее каблуки на десятисантиметровых шпильках, вынося в коридор. В этот момент, замок входной двери щелкает, и в квартиру влетает встрепанный, зарумянившийся от прохладного осеннего ветра Сережа. — Олеж, ты представляешь, я сегодня, — улыбка на лице друга медленно сползает, а пальцы крепко сжимают ручки полиэтиленового пакета. — Я чему-то помешал, да? — Разумовский отводит взгляд в сторону, совсем не глядя на девушку. — Простите. — "Олеж"? — Смеется Катя, а у Волкова руки чешутся ебануть ее головой о стену, чтоб заткнулась. — А мне ты говорил, что тебя раздражает, когда я тебя так зову, — она оборачивается на Олега, ехидно ухмыляясь. — А твой дружок, — она ставит акцент на последнем слове. — Он знает, что ты и я, мы вместе? — Катя дует губы, выдергивая туфли из крепкой хватки Волкова. — Катерина, — зло выдыхает Олег. — Прекрати этот сюр, просто уйди, — прости, почти умоляет он. Сейчас хочется одного — взять тяжелые сумки из рук уставшего Сережи и пойти готовить ужин вместе с ним. А потом включить какой-нибудь глупый, наверняка бессмысленный фильм, который никому из них точно не понравится и уснуть вот так — рядом. В м е с т е. — Чао, — Катя подмигивает Сереже, что печальным взглядом оглядывает коридор, и под мерный стук каблуков выходит. — Сереж, — взволновано начинает Волков, подходя ближе к другу, страшась спугнуть Разумовского. — Почему ты не сказал? — Он дергает в бок, едва стоя на ногах. — Почему ты не сказал, что у тебя есть девушка? — Сергей вскидывает голову, зарываясь пальцами в волосы. — Это не то, — пытается оправдаться мужчина. — Не то, что я подумал? И что же я по-твоему "думал"? — Она просто девушка, мне нужно было снимать напряжение, вот и все. Зачем тебе было о ней знать? — Боже, Олег! — Жмурится Разумовский, видимо, моля мир, Иисуса Христа, его отца и так далее, о том, чтобы это оказалось тупым сном. По правде сказать, Олегу тоже хочется наконец проснуться. Но нет, все остается так, как есть. Черт возьми. — Я думал, ты мне доверяешь! — Конечно доверяю. Сережа, мне ближе тебя нет никого! Но Катя, она... — Ах, она уже Катя? — В глазах друга плещется злоба, а губы искусаны в кровь. Все это напоминает ссору женатой парочки, и Олегу безумно хочется наконец поцеловать Сережу. Потому что давно хочется, но нельзя, потому что Сережа — это не просто друг, не просто мальчик на время, он — его семья. — На кой хер тебе было знать с кем я трахаюсь? Было и было, я просто снимал напряжение! — Он снова делает шаг ближе. — А не с кем больше твое напряжение снимать? — Кричит Сережа. — Нет, не с кем, — отвечает Волков, а затем, словно задумавшись, вдруг выдает: — Мне что, с тобой нужно было? — Да хоть бы и со мной! — Отвечает Разумовский. В квартире повисает тишина, и слышно только, как соседка сверху, тетя Люда, смотрит "Давай поженимся". Иронично, ничего не скажешь конечно. — Забудь, — постепенно приходит осознание. К обоим. — Сереж, — Олег обхватывает чужое напряженное запястье, поглаживая, в попытках успокоить. — Я сказал отстань! Беги к своей Кате, она на своих шпильках далеко не ускакала еще! — Сережа, я хотел выгнать ее, потому что она сказала снять мне вот это, — он проводит ладонью по веревке, на которой держался подарок друга. — Она начала говорить про тебя. Много. Я не выдержал. Все. — Что все? — Тянет Разумовский, постепенно расслабляясь. — Выгнать ее хотел, а тут ты пришел. Прости, Сереж, — извиняется Волков, даже не понимая, а зачем? Разве он сделал что-то плохое? — За что? — Вопрошает Сергей, передавая в руки мужчины пакеты. — Да за все, — абстрактно отвечает он, неся сумки на кухню. — Впредь, я тебе буду рассказывать обо всем. — Ладно, — согласно кивает Разумовский, но глаза его будто пустые, словно он не тут вовсе находится. Раздумывает. — Хорошо. — Ага, а то женишься еще, да я и знать не буду, — как-то грустно подмечает Сережа. — Я не женюсь, — резко выдыхает Волков, оправдываясь, наверное. Но жениться правда не хочет, ему и вечности с Сереженькой в этой квартире на окраине Питера достаточно. Как же все таки много нужно для счастья оказывается. — Женишься, — кивает. — Это я один всегда буду. Так у нас с детского дома повелось. Ты всегда с кем-то еще, а я только с тобой, — тянет Сережа, а Олегу думается: намек это, или нет? призыв ли к действию? Сомнения все еще роятся в груди мужчины, хочется их отбросить поскорее, обнять Сережу, к себе прижать, да успокоить, делясь теплом. Так у них всегда: Разумовский холодный, словно ветер январский, а Волков теплый, горячий, словно солнце августовское. — Тогда вместе будем одни. У меня всегда ты был, только ты, Сереж. И всегда будешь, я обещаю. Ты не думай, что я это только ради успокоения твоего, — он дергает плечом. — Я вообще. Когда я тебе врал? — Никогда вообще-то, — довольно улыбается Сережа, мизинцем касаясь олеговой ладони. — Олеж, — он глядит исподлобья, на голове у него — бардак полнейший, пахнет от Сережки дождем, сыростью и шампунем из Пятерочки по скидке. Он не смотрит как Катя, не улыбается как Катя, Сережа — настоящий, он и не пытается быть приторно-сладким, он такой на самом деле, кажется. — Ты прости, что я ругаться начал. Ты ведь имеешь право на личную жизнь. — И ты извини. Не хотел срываться, — Волков утягивает Разумовского в объятия, поглаживая влажные рыжие локоны. "Люблю тебя" "И я тебя" Остается невысказанным, но этого и не требуется. Слова не нужны, потому что между Сережей и Олегом — это не любовь, это что-то глубже, это где-то внутри засевшее, проросшее вместе с ними с малолетства. Волков, который, о господи, имеет терпение поистине божеское, не выдерживает первый: он мягко обхватывает подбородок Сережи, обводит шершавым пальцем корочки запекшейся крови на губах, а затем целует. И глаза закрывает, потому что плывет все, искры яркие вспыхивают, а фейерверки такие, что голова кругом, да комната из-под ног уходит. Разумовский неверяще, беспомощно почти, стонет в поцелуй, — да и не поцелуй это вовсе, так, просто, касание губ, — и укладывает ладони на плечи олеговы. Волков чувствует в руках — дрожащее тело Сережи, вкус апельсиновой жвачки на языке и любовь безграничную. Разумовский, ощущая на спине теплые ладони Олежи — тонет, глубоко и верно в этой любви, в этой нежности, в этих ч у в с т в а х. Ласковый поцелуй остается на макушке Сергея, а Олег только сильнее прирастает сердцем к Разумовскому.