Fräulein Leni

      Начало октября сорок четвертого выдалось солнечным и теплым. Штирлиц любил это время года. Оно как никакое другое было созвучно с меланхоличной задумчивостью, в которую он часто погружался, оставаясь наедине с собой. Он думал о работе, привычно оставляя «на потом» все прочее, способное отвлечь от главного. Об этом главном Штирлиц помнил всегда. Вот и сейчас, отправляясь на службу, он не забыл о том, что через два дня должен состояться очередной сеанс связи с Центром, во время которого он передаст в Москву информацию, касавшуюся высадки десанта британских войск, планировавшейся в скором времени в Греции. Сведения о готовившейся англичанами операции Штирлиц получил от Шелленберга во время одной из полушутливых дружеских бесед с глазу на глаз за чашечкой крепко заваренного кофе, происходившей в стенах кабинета последнего. С некоторых пор такие беседы случались между ними все чаще. Штирлиц заметил, что Шелленберг в последние месяцы проникся к нему особым доверием. Это доверие важно было сохранить, а потому он часто задерживался допоздна в здании на Принц Альбрехт штрассе 8, изучая материалы и собранные сотрудниками СД досье тех людей из гестапо, МИДа и люфтваффе, которых его шеф подозревал в двойной игре. В то утро Штирлиц приехал на службу раньше обычного, чтобы перед началом рабочего дня успеть еще раз перечитать и мысленно проговорить заранее подготовленный для Шелленберга отчет по диверсионной операции в Югославии. — Бригадефюрер задерживается, но обещал скоро быть, — бодро рапортовал рыжеватый адъютант Шелленберга по особым поручениям со звучной фамилией Дитрих. — Он просил вас дожидаться его в кабинете, прошу штандартенфюрер! С угодливой улыбкой на веснушчатом лице он распахнул перед Штирлицем дверь в кабинет шефа. «Задерживается… — думал Штирлиц, заложив руки за спину и меряя шагами паркет, — Что могло его задержать? Сегодня обычная среда. Этим утром он хотел обсудить провал нашей диверсионной группы в Белграде. Должно быть, вчера вечером что-то случилось… Что?..» Тревожные мысли прервал звук внезапно и громко хлопнувшей двери. На пороге стоял Шелленберг. Штирлиц взглянул на него и сразу заметил, что его непосредственный начальник явно не в себе. Обычно безупречно уложенные темно-каштановые волосы небрежно растрёпаны, узел пестрого галстука завязан неаккуратно и криво, глаза блестят как у больного в лихорадке, а улыбка напоминает ту, что можно увидеть на испитом лице ошалелого от алкоголя завсегдатая кабачка «Элефант». — Доброе утро, Штирлиц! — провозгласил с порога Шелленберг, энергично рванувшись к нему, но вдруг передумал, бросился обратно к двери, распахнул ее и крикнул изменившимся голосом: — Принесите нам кофе! Прокричав это секретарю, Шелленберг опять повернулся к Штирлицу. — Доброе, хайль Гитлер! — Ну, рассказывайте, с чем пожаловали? — блеснув на Штирлица своими большими серо-голубыми глазами, необычно громко заговорил его шеф. — Ничего особенного, — вздохнул тот. — Обычная среда, обычная рутина. А у вас, я вижу, утро началось намного интереснее. Нет?.. Дверь снова громко хлопнула, повинуясь энергичной руке. «Он забыл про мой доклад по Югославии» — пронеслось в мыслях Штирлица, который сейчас досадовал на себя за то, что не мог разобраться в обычно легко считываемом настрое шефа. Никак не получалось понять, что же случилось с ним вчера вечером и этим утром. — А вам не откажешь в наблюдательности! — восхитился Шелленберг, одарив его обаятельной улыбкой. — Что-то случилось? — прищурился Штирлиц, невольно прикрывая глаза и задирая подбородок. — А что? Так заметно?! — весело переспросил его шеф, слегка покраснев. Штирлиц кивнул и снисходительно ухмыльнулся, показывая, что желает услышать о событиях, явившихся причиной его опоздания и необычно взбудораженного настроения. Тем временем принесли кофе, и Шелленберг изящным жестом предложил ему сигарету из всегда имевшейся у него при себе пачки «Camel». — У меня к вам дело, Штирлиц, — начал он, сделав глоток из маленькой чашечки. — Я хотел пригласить вас к нам на День Благодарения… Мысленно Штирлиц хлопнул себя по лбу — погруженный в размышления о работе, он совершенно забыл, что через два дня, в субботу, День Благодарения или, как его еще называли, День Сбора Урожая. В Германии было принято отмечать его в кругу семьи. Этот и другие семейные праздники не имевший родни Штирлиц проводил на своей вилле в Бабельсберге, изредка приходя в гости к приятелям из РСХА, устраивавшим у себя попойки на Рождество и Пасху. — Бригадефюрер, я бы с радостью принял ваше приглашение, но вы же знаете, я не люблю всех этих семейных праздников… Штирлиц ответил так, потому что помнил — как раз в эту субботу он должен встретиться с Эрвином. — Это не просьба, — хитро ухмыльнулся Шелленберг. — Вы должны будете сыграть роль моего спасителя. — Неужели вам так осточертели ваши родственники, что вы желаете, чтобы такой тип, как я, спас вас от них? — пряча усмешку, спросил Штирлиц. — От нее! — уточнил его шеф, дернув ртом и выразительно глянув на Штирлица. — Ко мне сегодня утром приехал брат с семьей… И вы знаете, старшая из его дочерей, Лени… Я не видел ее бог знает сколько времени, наверное, с тех пор, как она писалась в штаны и просила брата купить ей живого слона, хех… Шелленберг покачал головой и невесело усмехнулся. Штирлиц замер, задумчиво слушая его, изучая взглядом и склонив вправо голову. — В общем, сейчас ей пятнадцать, и она сделалась настоящей красавицей. Расцвела, представляете?.. Возможно, это домыслы испорченного развратника, но она так смотрит на меня… Штирлиц, вы бы видели! — Хм, вполне могу представить… — проговорил тот, пристально взглянув на затягивающегося сигаретой Шелленберга.  — Похоже, она влюблена… — со вздохом досады подытожил глава СД, покачав головой и выпуская сигаретный дым из ноздрей. — А вы? — вкрадчиво спросил Штирлиц, прикрыв глаза. Взглянув на него с негодованием, Шелленберг сложил руки на груди. Как показалось Штирлицу, это возмущение было напускным. На самом деле ему отнюдь не было неприятно внимание юной миловидной племянницы. — Что вы хотите сказать? — воодушевленно улыбнулся Шелленберг. — Что я способен влюбиться в дочь моего брата?! И он хохотнул, снова лихорадочно сверкая глазами и заливаясь румянцем. — Не вижу в этом ничего удивительного, — меланхолично-ледяным тоном парировал Штирлиц. — Она свежая, красивая, неопытная и, конечно, безмерно восхищается вами как человеком и мужчиной. Вам стоит быть снисходительным к ней, бригадефюрер. Вспомните себя в ее возрасте. Разве ваши разум и сердце не будоражили взрослые недоступные дамы? Разве не хотелось вам заслужить их внимание? Разумеется, вы — человек с холодной головой, способный как никто в нынешней Германии трезво рассуждать и мыслить, однако кто же устоит перед обаянием юности? Да и нужно ли?.. Произнеся свою речь, Штирлиц сделал паузу в лучших традициях оперетты. Шелленберг недоуменно глядел на него пару секунд. — Штирлиц… вы меня искушаете? — изогнув правую бровь и скривив губы в фирменной ироничной улыбке, наконец спросил он. — И в мыслях не было, — с ноткой возмущения в спокойном голосе ответил Штирлиц. Ему было отлично известно, что обаятельный и энергичный Шелленберг способен без труда завоевать сердце и тело любой из искушенных в любовных делах дам, принадлежащих к сливкам общества и бывших женами и любовницами высших руководителей рейха. Что же говорить о только что закончившей среднюю школу наивной девчушке? Пока она подрастала у себя в пансионате, готовясь поступить в школу для невест, ее дядя строил карьеру в СС, прокладывая путь к вершинам рейхсканцелярии через кровати жен заместителей Гиммлера. — План следующий, — нахмурившись, отрезал Шелленберг. — Вы, мой давний товарищ по учебе, приезжаете ко мне в субботу, садитесь со всеми за стол, внезапно вам становится нехорошо — сыграйте что-нибудь! Я тут же берусь отвезти вас к вам домой и вызвать врача. Разумеется, я буду отсутствовать до позднего вечера, заботясь о моем занедужившем друге. А на следующий день рано утром мой брат с семьей, а, следовательно, и она уедет к себе в Лихтенштейн. Что вы об этом думаете? «Он бежит от нее, но вместе с этим он, кажется, весь во власти ее обаяния…» — подумал Штирлиц. — Ну что ж, все очень убедительно, — вздохнул он. — Никто ничего не заподозрит. В глазах вашей родни вы предстанете благородным человеком и надежным другом. Один вопрос, бригадефюрер: что я должен играть — сердечный приступ или несварение желудка? Отчего-то Штирлицу захотелось закончить этот абсурдный разговор на комичной ноте. Лицо его при этом оставалось бесстрастно-серьезным. Выглядевший довольным собой и придуманным планом, Шелленберг засмеялся своим приятным бархатным смехом и сказал: — Мы выясним это как только сядем за стол! Боюсь, как бы после праздничной стряпни нашей кухарки несварение желудка не случилось у меня! Ха-ха!

***

      В следующие пару дней Шелленберг, как отметил про себя Штирлиц, приезжал на службу в таком же рассеянно-воодушевленном настроении, что и в среду. Он много шутил, много курил, сидел у себя в кабинете до полуночи и то и дело просил секретаря заварить очередной кофейник крепкого черного кофе. Штирлицу стало любопытно, что за девочка могла свести с ума и заставить потерять голову, спасаясь бегством с семейного праздника, самого коварного и хитрого разведчика Германии. Ее внезапное появление внесло коррективы и в его работу — встречу с Эрвином пришлось отложить на целую неделю. Даже однодневное промедление с передачей важной информации могло оказаться роковым, но осторожный Штирлиц меньше всего хотел, чтобы из-за семейной интрижки его шефа жизни Эрвина и Кэт оказались подвергнуты дополнительному риску. Приехав утром в субботу к особняку Шелленберга, он сразу понял, что к празднику обитатели дома подготовились основательно. По случаю Дня благодарения главные ворота и фасад дома были украшены дарами осени, а его шеф отпустил по домам охрану и часть прислуги. Свой мерседес Штирлиц предпочел не оставлять у дороги, а припарковать в гараже, так как рассчитывал пробыть в доме шефа не менее часа. Войдя в просторную прихожую, он тут же был встречен поджидавшим его хозяином дома: — Как же я рад тебя видеть! Сколько лет! — с неподдельной радостью воскликнул Шелленберг, раскрывая ему объятия. — А ты совсем не изменился, — приобняв его в ответ, иронично заметил Штирлиц. — Все также крючкотворствуешь? Или устроился в конторе повыше? Шелленберг не успел ответить, как посреди прихожей показалась девочка лет тринадцати-пятнадцати. Штирлиц сразу понял — это и была фройляйн Лени. — Дядя Вальтер, кто это?! — громким звенящим голосом спросила она, уставившись в упор на задержавшего на ней пытливый взгляд Штирлица. — Это господин Бользен, мой университетский приятель, — обернувшись к ней, представил его Шелленберг. «Она так и ходит за вами везде?» — удивленно вопрошал его Штирлиц, когда их взгляды встретились. — Моя племянница, Хелена… Снова взглянув на нее, Штирлиц невольно залюбовался. Она была похожа на идеальную барышню-воспитанницу Юнгмедельбунд*, ангельски прекрасную в своей чистоте. Еще не до конца сформировавшаяся, слегка угловатая, но уже обладавшая плавностью движений, привитой на занятиях танцами, Лени стояла посреди отделанной красным деревом и мрамором прихожей в своем праздничном шелковом белом платьице до колен. Короткие рукава-фонарики оттеняли слегка загоревшие тонкие плечи, круглое лицо и свежую кожу покрытых нежным румянцем щек. Широко распахнутые прекрасные глаза глядели с тревогой и любопытством. Штирлиц не мог не отметить сходство этих ее серо-голубых глаз с глазами Шелленберга. Вот она приоткрыла кукольные розовые губы и заговорила снова: — Рада познакомиться с вами, господин Бользен. Мы приехали сюда в среду, потому что папа хочет перевести меня в школу в Берлине. Вы тоже нездешний? Голосок ее звучал так мелодично, а в движениях и позе было столько непосредственности и свойственной юности природной грации, что ее стройная, казавшаяся хрупкой фигурка невольно приковывала к себе взгляд. — Нездешний, это верно сказано, — смущенно кивнув ей в знак приветствия, произнес Штирлиц. В этот момент в прихожей появились домочадцы Шелленберга: его жена Ирен, брат Рихард с женой, их дети и дети самого главы СД. Окруженный со всех сторон гомонящими детьми, Штирлиц почувствовал себя неуютно. Хоть он и полагал, будто любит детей, любовь эта была скорее платонической, гипотетической любовью, лучше всего ощущавшейся на расстоянии от своего объекта, чем желанием оказаться посреди кучи взбудораженных праздничными приготовлениями разновозрастных малышей, непрерывно скакавших и прыгавших вокруг него в надежде привлечь внимание. После официального знакомства со всеми присутствовавшими, Штирлиц занял стратегически-выжидательную позицию в большом кресле, стоявшем в глубине огромной гостиной. Он умел и любил, сидя в отдалении, оставаясь незаметным, наблюдать за интересовавшими его людьми. Однако на этот раз его планы были нарушены — фройляйн Лени нашла его и там. — Это мой младший брат, Мартин, — сказала она, присев в кресло напротив. На руках у нее был пухлощекий румяный младенец с золотистым пухом волос на круглой голове. Волосы самой Лени тоже отливали золотом и особым осенним желтым светом. Прямые, чуть вьющиеся у висков, они доходили ей до лопаток. — Очень рад, — улыбнулся Штирлиц. Выглядевший невозмутимо-спокойным, младенец, которому на вид было не больше года, не обратил на него никакого внимания, сосредоточившись на разглядывании чего-то на противоположном конце комнаты. — Вы давно не видели дядю Вальтера? — вдруг спросила Лени. — Вы приехали к нему издалека, чтобы увидеть? — Ну, не так уж и далеко я живу… — неопределенно ответил Штирлиц. — Но увидеть его я всегда рад. — Вы ведь тоже его любите? — был её следующий вопрос. — Его невозможно не любить… При этом большие светлые глаза Лени засияли, она крепче прижала к себе ребенка и взглянула на дверь. — Я очень хорошо отношусь к твоему дяде, — вздохнув, кивнул Штирлиц и решил перевести разговор на другую тему. — Расскажи о себе, чем бы ты хотела заниматься, когда вырастешь? — Папа хотел бы, чтобы я стала женой и верной соратницей какого-нибудь важного человека. А я хочу быть актрисой и режиссером, как фрау Рифеншталь*! — гордо заявила Лени. — Мне бы хотелось петь и танцевать! Сказав это, она поднялась с кресла и принялась плавно кружиться по комнате, вальсируя и укачивая ребенка. Вскоре их пригласили к празднично накрытому столу. За столом они с Шелленбергом разыграли все как по нотам. Сразу после того, как подали первое блюдо, Штирлиц симулировал острый сердечный приступ. Его шеф тут же объявил, что отвезет несчастного домой и вызовет ему врача. Началась суматоха. Все предлагали свою помощь и были не на шутку испуганы. В дверях вышла небольшая заминка — Штирлиц долго не находил ключей от машины. Оказалось, их каким-то образом сумел стащить Мартин. Он ползал одинешенек, играя с ними, по роскошной шелленберговой приемной, рискуя разбить золотящуюся голову о гранитные постаменты украшавших ее мраморных статуй. Выбравшись наконец на волю, спешно спустились в гараж. — Я поведу! — безапелляционным тоном заявил Шелленберг, распахнув дверцу со стороны водителя. Штирлиц молча сел рядом.

***

      Когда отъехали примерно полкилометра от его особняка, Шелленберг первым нарушил молчание: — Спасибо, Штирлиц, я не забуду этой маленькой услуги. Он все еще казался напряженным. Выдержав паузу, Штирлиц заметил, щурясь на залитые солнцем крыши домов: — Погода прекрасная!.. Не хотите проехаться до леса и немного прогуляться? — Отличная идея! — воодушевился Шелленберг и при первой же возможности свернул в сторону Потсдама. Через некоторое время Штирлиц боковым зрением заметил сверкнувшее белым с левой стороны нечто. Он медленно повернул голову — на заднем сиденье, свернувшись клубком и с головой накрывшись черным пальто, лежала Лени. Она виновато глядела на него своими большими серо-голубыми глазами, готовая провалиться сквозь землю. — Что там? — покосился на заднее сиденье Шелленберг. После чего мерседес на мгновение потерял управление и чуть не съехал в кювет. К счастью, Штирлиц вовремя успел вывернуть выскользнувший из рук шефа руль. Вскоре машина остановилась у обочины. Они приехали. Штирлиц сразу заметил — это был тот лес, куда он должен был отправиться этой ночью с Эрвином на сеанс связи с Центром. Сюда же он каждый год вот уже несколько лет подряд привозил свою подопечную фрау Заурих. — А теперь, барышня, рассказывайте, как и зачем вы здесь оказались, — обратился он к выпрямившейся на заднем сиденье и неловко натягивавшей рукав пальто Лени. — Я просто не хотела оставлять дядю Вальтера, — опасливо взглянув на побледневшего и обескураженного Шелленберга, заявила та. — Мы с Мартином взяли ключ от вашей машины, и я спряталась здесь, а его с ключом отнесла обратно в дом. — Лени, я… Я крайне недоволен! — воскликнул обретший снова дар речи Шелленберг. Было отлично видно, что он задыхался от негодования и досады. — Ну, раз уж мы здесь, — примирительно начал Штирлиц, — то почему бы нам не отправиться на прогулку? Что вы скажете, бригадефюрер? Он вышел из машины и, галантно распахнув заднюю дверцу, подал руку в кожаной перчатке племяннице Шелленберга. — Это черт знает что! — возмущенно воскликнул тот, хлопая машинной дверцей. Бросив на стоявшую рядом со Штирлицем племянницу гневный взгляд, Шелленберг поджал губы, развернулся и быстро зашагал вглубь придорожной рощи. Штирлиц и ведомая им под руку Лени неспешно отправились следом. Пока они шли, Штирлиц несколько раз успел взглянуть на её освещенное солнцем нежное лицо. Его свежесть удивительным образом контрастировала с увядающей природой вокруг. Гладкая кожа на щеках Лени покраснела. Она брела, поджав кукольные губы и опустив веки, разглядывая пестрый ковер из хрустевших листьев у них под ногами. Казалось, она вот-вот заплачет. Штирлиц явственно расслышал, как она быстро шмыгнула чуть вздернутым носом. — Почему ты не хотела оставлять твоего дядю со мной? — тихо, словно бы между прочим, спросил Штирлиц. — Разве я такой страшный? Лени взглянула на него обиженным наивным взглядом и произнесла: — Вы показались мне подозрительным. — Неужели? — заинтересовался Штирлиц. — И чем же именно я подозрителен? — Вы не тот, кем кажетесь, — был её ответ. — Очень интересно. И как ты это поняла? — Разве я не права? — спросила с вызовом Лени. — Вы появились внезапно и странно смотрели на дядю и на меня. Потом вздумали спрятаться ото всех в кресле. Тогда я подумала, что вы пришли неспроста, и захотела посмотреть, что у вас в машине. А когда вам стало плохо и дядя сказал, что отвезет вас домой, я решила, что не оставлю его одного с вами. — Что ж, все понятно, — покачал головой Штирлиц и подумал: «Талант разведчика и отважный характер — это у них семейное». — Бригадефюрер! — окликнул он Шелленберга, как только заметил темневший впереди них силуэт в пальто. — Ваша племянница только что рассказала мне, как она раскусила наш с вами план. Это прирожденная разведчица! Вы должны её извинить! Фройляйн Лени всего лишь хотела защитить вас от коварного бандита в моем лице! Шелленберг остановился и обернулся. Жмурясь от яркого солнца, он глядел из-под руки на приближавшихся Лени и Штирлица. — Хорошо, Штирлиц, — тяжело вздохнув, начал Шелленберг, когда они поравнялись. — Ты прощена, — обратился он к племяннице, — но сейчас мы немедля возвращаемся домой. Твои родители наверняка с ума сходят, и я должен буду выслушать от моего брата массу неприятных слов… — Я сама все расскажу отцу! — запротестовала было Лени. — Ты будешь молчать и слушать то, что твоему отцу буду говорить я, а потом подтвердишь все мои слова, понятно? Никакой самодеятельности от тебя я больше не потерплю! — повысил голос Шелленберг. — Ты итак выставила меня полным кретином, неспособным даже позаботиться о самом себе! — Ну, будет вам! — вмешался Штирлиц. — Девочка совершила ради вас подвиг, а вы несправедливо отчитываете её… — А с вами, Штирлиц, мы обсудим это в понедельник! — веско заявил его шеф. — Жду вас утром у себя! Когда уже в вечерних сумерках мерседес подъезжал к воротам особняка Шелленберга, сидевшая на заднем сиденье Лени наклонилась к уху Штирлица и прошептала: — Мне нужно кое-что вам сказать… В ответ он кивнул и придвинулся, показывая, что внимательно слушает. — Завтра утром я уезжаю, — торопливо зашептала Лени. — Поэтому я хотела просить вас пообещать мне заботиться о дяде Вальтере. Обещаете? — Обещаю, — серьезно и тихо сказал Штирлиц, повернув к ней голову. — Спасибо, — отозвалась она едва слышно. Машина остановилась у ворот особняка, затем они с Лени официально попрощались. Штирлиц пересел на водительское место и наблюдал за тем, как она, сопровождаемая Шелленбергом, шла к главному входу. Несколько раз Лени оглянулась, ища его взглядом, словно лишний раз желая удостовериться, что Штирлиц действительно намерен выполнить данное ей обещание.