Hollow Point

Полковник Джеймс Барнс медленным ровным шагом приходил в себя, после того, как под конец операции с бумом оттуда вышел. До такого состояния довести его было почти невозможно, но умельцы, однако же, находились. Миллер сегодня отличился. Опять. Декорации новые, действующие лица те же. Иногда он напоминал чертова Роджерса, до сведенных гневом пальцев. Слабоумие и отвага, блядь. Барнсу каждый раз хотелось не то шею ему свернуть, во избежание дальнейшего дерьма, не то по заднице отстегать ремнем, опять-таки во избежание дерьма и нудного разбирательства на тему убийства подчиненного. Миллер и так бесил, вот по жизни, с его гениальными, но дурными мозгами, идеальной ответственной работой и почти смехотворной наивной преданностью. И этими его неподъемными от голода взглядами, инородными, дикими, на почти подростковом лице. Но сегодня он превзошел самого себя. Превзошел, сука, настолько, что Барнс не оставил в живых никого на своем секторе и подходе к нему. Надо в душ. Смыть с себя кровь и ярость. И скукожившийся под яростью испуг. Иначе Миллеру он шею свернет собственными руками и плевать на разбирательство. Во флигеле расположения было тихо и пусто. Дельта стерлась из-под барнсова взгляда в рекордные сроки, ибо командирских пиздюлей огребать не хотел никто. На подходе к душевым задергало под ребрами и в правой руке. Чтобы не накручивать себя раньше времени, Барнс решил, что ему на аффектной тяге показалось — знакомый запах — горячий, тонкий и прозрачный, как неостывшее стекло. Нет. Не показалось. В душевых влажно и парко, и запах — отчетливее, плотнее на языке. Не определяемый, но узнаваемый безошибочно. Блядь. Вот не хватало. Барнс прислушивается: дерганый шорох водяных струй из распылителя крадется со стороны кабинок, шелестя рикошетом по кафелю и железу шкафчиков. Отогревает, небось, отшибленную спину. Щенок дурной. Бэмби, блядь. Ярость вспухла под легкими, расклубилась огненным, душным. Обожгла по живой руке, потянувшейся к пряжке ремня. Зажало перегрузом мгновенно по левой стороне хребта, прострелило в шею, почти до челюсти, так что заныло под ухом. Доползло до мозга, взорвалось. Глухой угрозой прошуршал из шлевок ремень. Барнс замер, прислонившись живым плечом к стене, заложив руки за спину, скрыв ременную петлю от зеркал. Застыл. Никаких шторок в душевых естественно не было. Миллер стоял под душем, размазавшись грудью и щекой по кафельной стене, круто выгнув узкую спину и как-то совсем бешено трахал себя в задницу четырьмя пальцами. И еле слышно редко поскуливал. Джеймс сжал челюсти до скрипа, тряхнул головой — ярость взболтало в пену, лизнувшую изнутри висков и за глазами. Присел коротко, спуская ремень на пол. Распрямился, подпер стену. Только мышцы все взвелись, загудели в напряжении. Похоть, оголодавшая, черная, вгрызлась в живот изнутри, рванулась вниз, раздирая внутренности. Контроль лопался, как звенья цепи, как леска растяжки. С тем же истеричным звуком, с тем же осознанием пришедшей катастрофы. Миллера трясло всего, несочетанно, в разном ритме: вздрагивала нервенно спина, мелко дрожали длинные оленьи ноги. Он дергался, скребя пальцами по кафелю над головой, возил щекой по стене, перепадал плечами. И рвано редко выдыхал. Он был истошно тихим. Оглушающе-тихим. Свето-шумовая граната в обертке из тонкой бледной кожи. На низком бортике сиротливо притулился открытый тюбик смазки. Белый, хрупкий, как наст, запах какого-то лимонного десерта ложился на кожу Миллера, как родной. Лимонный чизкейк, мягкая сладковатая соленость с прозрачной кислинкой. Барнс тянет носом, глубоко, до холода в горле. С длинных быстрых пальцев гель уже давно смылся, с промежности стек, оставив цепляющее трение. Но внутри. Внутри наверняка так мокро и скользко, и гладко-легко. Миллер бьется лбом в плитку, сильно, долго. Сгибает пальцы внутри себя, всю горсть, мучительно дрожа в запястье и тянет вверх, поддевая сам себя, как на крюк. И тянется, поднимается на носки, запрокидывая голову, оскальзываясь всем собой по мокрому кафелю. Барнс прикрывает глаза на мгновение, обожженные. Слишком четко все видящие. Все — в пекло. Он шагает ближе, бесшумный, как тень. Билли Миллер распинает себя на собственных пальцах и охрипло, на счет, дышит. Джеймс шагнул за бортик, в форме, в броне — под горячую воду, перехватил оба запястья, медленно, сильно сжал. Проследил, как выскользнули из растраханной задницы пальцы. Как запульсировал, стягиваясь, растревоженный анус. Дохнул жаром и голодной яростью в мокрый бритый затылок, подавив желание вылизать узкий взъем черепа. Отклонился от удара в нос, придавил инстинктивную панику волей, телом. Вжал в стену. Оглядел вниз всего, измазавши взгляд в багровой гематоме на правой стороне спины. Чувство вины мигнуло бликом на линзе, лопнуло тут же под новым всплеском ярости. Глупый щенок. Рыкнул тихо, ткнувшись носом в мраморно-прожилистый, пахнущий измождением, висок, чувствуя, как колотится в теле примитивная дочеловеческая жажда. Покрыть. Присвоить, как самку, подмять под себя, выдрать до немоты, до треснувших костей, до разорванного беззвучным воплем рта. Миллер замер под ним, сжатый, дрожащий мелко лопатками, пальцами. Молочно-сладкий, молочно-светлый. Нежный хрупкий гениальный мальчик. Сука. Жадная скалящаяся тварь. Его. Джеймса. Еще не тронутый, еще не троганный, уже — его. Весь, с этим едким оскалом на мягких губах, ромашковой макушкой и щенячьми закидонами в чересчур умных мозгах. Весь его — только взять — даже руку тянуть не придется, взгляда хватит, не призывного — позволяющего — сам прильнет всем телом, да так что не оторвать потом будет. Джеймс глубоко вдохнул горячечный пар от юной кожи, наслаждаясь конвульсивным биением желания в собственном теле. Притерся пахом к гладкому бедру, дождавшись сбившего дыхание осознания. Билли дрогнул в хребте, развел, сколько мог, плечи, ощерил белые зубы. — В наказание ебать будете, сэр? — стекло с языка ядом, уксусным, разъедающим. Барнса хлестнуло злобным весельем по внутренностям, вместе с желанием прямо сразу размозжить белобрысую голову о стену. Улыбкой губы развело, сбило жажду убийства. Он отпустил запястья, отшагнул назад, разрывая соприкосновение. Миллер вывернулся, развернулся, влепившись затылком в кафель. Перекатил дурную башку по мокрой плитке, глянул исподлобья, по инерции скалясь. И сгас тут же, треснув ртом в голодную округлость, стек взглядом по телу, густым и липким, заскулил бессильно. И съехал вниз, сломанной спиной по стене, задрав щенячье глупую голову. Джеймса плеснуло по ногам вверх темным взглядом, несмелым, но таким откровенно жадным, что перед глазами красным замигало. Джеймс подшагнул чуть ближе — Билли шатнулся затылком в кафель под этим движением, вскинул взгляд в глаза, дышать перестал. Барнс отомкнул болт на ширинке — показательно, веско, развел молнию. Чуть спустил брюки, прихватил тянущие яйца горстью, поджал легко, погладив большим пальцем под корнем члена. Билли гулко сглотнул, облизнул потемневшие губы. У него дрожало даже горло. Джеймс прижал короткий выдох языком, растер по небу с запахом лимонного десерта. И напоказ развел руки. И сложил за спиной. И взглянул Миллеру в глаза, склонив голову к плечу. Открыто, впервые, показывая — все. Чувствуя, как лопаются тонкие прочные стропы, державшие его жажду спеленатой и немой. И Билли, нежный сладкий мальчик, заскулил рычаще, и бросился вперед. Облапал трясущимися руками джеймсовы ноги, торопливо, от голенищ ботинок прогладил, скребя пальцами, вцепился в задницу, так, что даже болью протянуло. И ткнулся лицом в пах, втерся, горячим дыханием, горяченной кожей, сквозь ткань. Застонал, возя мокрым ртом сквозь белье, ошпаривая, весь в движении — колени, бедра, судорожные руки. Отдергал брюки к коленям, цапнул за пояс боксеров, потянул вниз, запнувшись явно о необходимость отнять жадный рот от головки члена, чтобы снять полностью. Зашипел зло, соскреб губы с мокрой ткани, ткнулся лицом в живот, раздирая нежную кожу о ремни и застежки разгрузки. Замедлился весь, замер, отклонился заторможено. Посмотрел. И доволок взгляд до барнсова лица. По всем внутренностям полоснуло, как электрическим кнутом. Левая рука сработала быстрее даже мозга: Барнс смял в кулаке длинную челку, дернул, въехал членом в раскрытый рассаженный рот, махом до корня, толкнулся бедрами, шагнул, вминая щенка спиной в стену, затылок вбив в плитку. Не успев даже рассчитать силу. Дернуло в копчик разрядом, когда головка ткнулась в сжавшуюся глотку. Билли хрипнул глухо, дернулся, распахнул брызнувшие слезами глаза. Церковный мальчик, стыдливо косящийся на бедра распятого бога, вдруг встретивший его за алтарем. Барнс взрыкнул в голос, вытянул член изо рта, переламывая сопротивление вцепившихся в задницу рук Миллера. Вздернул за волосы, зафиксировав, замерев в едва ли сантиметре от губ. Из светлых глаз потекло по вискам, Билли заныл тонко, потянулся к головке, попытался достать языком. Какого-то миллиметра не хватило до прикосновения — острым влажным жаром рваного выдоха Джеймса дернуло по яйцам. Да к черту бы все. Барнс сдернул руку с подсыхающих волос, перешагнул пошире, и за горло, левой, вжал Миллера обратно в стену. Всадил член в дрожащую глотку, прижал ладонью сквозь хрупкие мягкие хрящики трахеи. И зарычал свободно, оскалившись вниз, глядя в мутные глаза Билли Миллера. И задвигался в полную силу и глубину, дурея от собственной освобожденности, от жадности, от плачущей алчности дурного мальчишки у своих ног. От его неопытной голодной старательности. И от восхищенного абсолютного принятия. Билли дергался и давился — его горло сжималось хаотично, хлюпая стекающей слюной. И раздирал короткими ногтями кожу у Джеймса на бедрах. И не пытался ни отстраниться, ни взбрыкнуть. Он хотел. Он задыхался и плакал. И хотел еще сильнее. Джеймс затормозил, замер, загнав член максимально глубоко, прижал ладонь крепче, поймал миг, когда задрожали мелко покрасневшие опухшие веки, когда начал уплывать взгляд и ослабела хватка пальцев на бедрах. И отступил, вытянул аккуратно член из горла, прогладил живой рукой. Билли заглотал воздух хрипло, захлебываясь и дрожа. И потянулся обратно. Красным воспаленным ртом к члену, елозя пальцами, прижимая по бедрам, пытаясь притянуть к себе. Барнс щелкнул зубами, перекусив рычание, одним рывком подтянул Миллера вверх, прижал за плечо к стене, чуть обождав, пока тот сможет встать на ноги. Склонился ближе, уперев взгляд в больные глаза. Билли сипло пунктирно дышал размазанным сухим ртом. И его трясло всего. Он вбился опять затылком в стену, губы облизал шершавым языком, потянув ломкие пальцы к ремням разгрузки, зацепился, уронил руки. Зажмурился. И зашептал, слепо тычась губами Барнсу в подбородок: — Пожалуйста, пожалуйста, сэр, прощу вас, пожалуйста, я так прошу, не отказывайтесь, не отталкивайте меня, пожалуйста, полковник, сэр... И вот это последнее ‘сэр’ Джеймс уже сглотнул с губ Билла, вломился языком в раскаленный податливый рот, вжав всем телом в стену, втершись растравленным членом в нежную промежность. Билли целовался так же, как отсасывал — неумело, давясь и жадничая, не отнимая рук и пытаясь притереться всем телом. Джеймс вцепился в напряженную длинную шею, дожал зубами до сиплого вскрика, на самом видном месте, где не спрячешь — под углом нижней челюсти. Сунул руку между поджавшихся ягодиц, прижав запястьем член, промялся пальцами в анус, растянув опухшие края, скользнул внутрь двумя — легко, гладко, по горячей смазке. Шибануло по мозгам белой лимонной сладостью. — Сэр, — ломко выдохнул Билли на ухо. И растекся весь. Весь — расплавленное белое — светлые волосы, светлые глаза, сливковая нежная кожа без единой отметины, кроме той, что оставил сейчас сам Барнс. Белым выело глаза. Джеймс отпустил Миллера, растолкал коленом стройные бедра, подхватил обеими ладонями под круглые, мальчишески еще маленькие, ягодицы, протянул вверх от стены, поднимая на себя смешной вес, под стертый вскрик. И одним мучительно-медленным движением втиснулся членом на всю длину сразу. И замер. Билли сипло и часто дышал, не отрывая от лица Джеймса обморочного взгляда. И моргнул вдруг, сжал зубы, и двинулся на члене, намертво впившись пальцами Барнсу в плечо и под лопатку. И Барнса сорвало. Задвигался, как хотел — быстро и глубоко, вталкиваясь до яиц, разгоняясь в амплитуде маятником, с минимума на максимум и обратно, без системы, без раздумий, встречая толчки собственных бедер рывком рук. Вгрызся в мягкое расслабленное горло, поверх острого кадыка прикусил, как объял зубами, мог бы вот так его выкусить, если бы хотел — гладкие хрусткие хрящики под тонкой мраморной кожей, порозовевшей, с голубыми прожилками. Билли вдыхал через раз на третий, захлебывался воздухом на толчках внутрь, запрокинув голову, ни на секунду не закрывая невидящих глаз. Крупно и часто дрожали ноги, скрещенные в ланьих узких щиколотках у Джеймса на пояснице. Темно-розовый член был зажат между плоским поджатым животом и броней Барнса, и это должно было быть просто ослепительно больно. Билли простонал тихо, безголосно почти, свез ноги по барнсовым бедрам, стек руками бессильно, повис тряпочкой, только тянулся ненасытным ртом к Барнсу. Джеймс вздрогнул, взвелся от подступающего оргазма. Прижал Миллера левой рукой за горло, как прибив к стене, почти без другой опоры, кроме как на собственный член. Подхватил легко под колено живой рукой, не удерживая, только раскрыв для себя. И задвигался внутри, в растопленном, расслабленном, тугом, блядь, все еще, с новой силой, уже догоняя собственный оргазм. Не отпуская взгляда Миллера. Сжимая механические пальцы на его горле. Билли дернулся вдруг, зажмурился, стянулся всем телом, сжался, вот так, без всего, дрогнул на вдохе. Стек спермой себе на грудь, на барнсову форму. Стиснулся горячим нутром на члене, упруго и плотно. Напоролся на взгляд Джеймса, повел тяжелыми ресницами, выцветая в зрачках, теряя контуры взгляда, сознания. Барнса хлестнуло огненной плетью по спине, по бедрам. Полоснуло по яйцам длинным бликом на растекшемся зрачке Миллера. Джеймс кончил в него, почти до обморока сильно, успев только сдернуть руку с уже травмированного горла. Билли повис на нем намокшей тряпичной куклой, только возил по шее слабым плоским языком, медленно, словно забываясь. Джеймс оттянул его от стены, перехватил на руки, снова поразившись ничтожности веса, несмотря на то, что ни тощим, ни мелким Миллер не был. — Сэр? — прошелестел щенок с плеча. — Помолчи уже немного, — проворчал Джеймс, но не смог сдержаться — ткнулся губами в ломкий висок, и шагнул через бортик, осторожно, чтобы не ступить в лужу натекшей смазки.