Fragile

«On and on the rain will fall Like tears from a star like tears from a star On and on the rain will say How fragile we are how fragile we are» Sting «Fragile»

Просто захотелось немного свежего воздуха, вдали от душного помещения, где с остервенением превозносили успех, и его в том числе, омывая это реками разномастного алкоголя и сладких, не всегда искренних улыбок. Немного свежего воздуха. Летний дождь только что омыл улицу утомленную жарким солнцем, которое показавшись из-за черноты отступающей тучи, искрами позолотило разбросанные по траве, листве, лавочкам капли воды. Теплый влажный кислород мягко проник запахом мокрого асфальта в  словно оголодавшие лёгкие, и, сделав жадный вдох, он вдруг заметил сидящего возле крыльца того самого парня. Он встречал его пару раз на таких вот сборных постконцертных вечеринках. Он был музыкантом «Королевы», неприметным, с ласковой улыбкой. Хотя как неприметным? Гордон запомнил его с первого раза, Гордон никогда не любил вычурную навязчивую яркость. Гордон любил тихие тайны, и сразу про себя окрестил нового знакомого «John — Deep pool», и с любопытством вглядывался в него. Он сидел на бордюре. Обычно на его лице было меньше эмоций, чем которые сейчас выражала его понурая спина, его перекошенные плечи, его опущенная голова и пальцы, отчаянно вцепившиеся в густой пожар его кудрявых волос. Он тягостно и часто выпускал горький серый дым сигареты, отравляя им нежность природы. Ладони Гордона, как всегда, слегка защекотало. Всегда, когда его тело начинало действовать немного опережая разум. И он, не успев, хоть что-то проанализировать, понял, что его рука ложится на мягкую ткань, согретую осторожным теплом, тут же прошитых испугом, худощавых плеч. Прозрачные глаза, затопленные брызгами солнца и непролитыми слезами, словно лезвие сверкнули, полоснув Гордона яростью и отчаянием. «Господи!» — в этом мире, мире бизнеса фальши, наклеянных улыбок, бесконечного показного веселья, глаза этого парня такие живые, такие открытые. Гордон почувствовал дрожь где-то в глубине своего сердца. — Как ты, парень? Холодная пелена равнодушия уже начала затягивать воспаленные глаза, когда Гордон устроился рядом. — Может поделишься? Нервно дергающееся предплечье Джона от осторожного соприкосновения тихо обмякло, словно растаяв. Он сделал последнюю затяжку и повернулся к Гордону. Мягкие летящие спиральки волос нежно лизнули впалую щеку. — Зачем это тебе? — Джон попытался увеличить расстояние между ними, но не смог. — Не знаю, — искренне улыбнулся Гордон. Глубокий омут затягивал его, даря ощущение близости и покоя, словно во сне. — Есть один человек, — Джон сжал кулаки, — который не даёт мне жить нормально. Он всё, всё делает мне назло. Вот уже много лет, я мечтаю не знать его, чтобы не видеть, как изо дня в день он разрушает св…свою … моё представление о нём, знаешь, о жизни, об отношениях, как он убивает се… своими поступками всё чистое, святое в себе… во мне. Боже, меня тошнит, тошнит от этого. Я мечтаю не знать его, не видеться с ним, но… — Джон сжал переносицу и поморщился, — это не так просто… Гордон уставился на хрустальные капли всё ещё не упавшие с длинных ресниц. — Любишь его? — Ненавижу! — прошипел Джон. Гордон прижался бедром к ноге Джона, чувствуя, как тот доверительно толкнулся в ответ, делая контакт ещё теснее. Губы Гордона, как всегда, слегка защекотало. Всегда, когда его тело начинало действовать немного опережая разум. И он, не успев, хоть что-то проанализировать, понял, что вдохнув запах чужого дыхания, проглотил его и трепетно коснулся мягкого рта Джона. Это было немногим больше секунды. Они перетекали друг в друга словно два потока одной реки. Они не сражались за удовольствие, не горели от страсти, просто успокаивали, просто обещали, просто облегчали. Джон был как атлас нежный, гладкий, прохладный, он несмело скользил кончиком языка по кромке зубов Гордона, не пытаясь вторгнуться глубже. Но Гордона снова и снова затягивало, как в водоворот, ощущение вязкого забытья. Он сладко оторвался от ласковых губ и прошептал: — Ты такой хрупкий, мальчик. Джон на секунду открыл глаза и, вновь медленно опуская веки, спросил: — Он разобьёт меня?