Шепот в темноте

Шепот. Постоянный тихий шёпот, прямо у самого его уха, такой вкрадчивый и настойчивый, как будто он звучит прямо в голове. Проблема лишь в том, что так оно и есть. Сумасшедший. Псих. Так о нем говорят СМИ уже довольно давно, он все это знает. Конечно, Серёжа и сам осознает, что вторая личность это ненормально, что ненормально видеть человека, который уже давно мёртв. Только вот отказаться от этого так просто он не может. — Ну и как же мы с тобой будем выбираться? — навязчиво шепчет Птица у его уха. Кажется, даже улыбается своей мерзкой фирменной ухмылкой. Серёжа мог бы поспорить, что у Птицы уж точно есть куча идей, касательно их побега. И все они включают в себя десятки погибших сотрудников больницы. Чумной доктор, Птица — эти детские выдумки стали проклятием для него, незакрывающейся раной, напоминающей о себе постоянно. Тогда, в детстве, ему казалось, что все это было лишь его фантазией. Всего-то воображение одинокого, брошенного на произвол судьбы ребенка. А теперь это обернулось ужасом, от которого несло смертью и запахом гари. — Уйди, — натянутый как струна голос слегка вибрирует. Он пытается сохранить лицо, правда пытается, но чем дальше, тем сложнее это дается. Тем более, что Птица — часть его самого. — Я знаю, о чем ты думаешь. Хочешь избавиться от меня… — холодная рука касается виска, и Серёжа вздрагивает. Не столько от холода, сколько от неожиданности этого прикосновения. — Но ты не можешь. Потому что не сможешь без него. Нет. Пожалуйста, только не это, только не снова. — Посмотри на меня, — слышит он у своего уха хрипловатый, до боли знакомый голос. А перед глазами проносятся бумаги, показанные ему Игорем Громом. Четкие ряды стройных букв, причинивших ему огромную боль. — Тебя здесь нет. Ты… умер. Последнее слово он буквально выдавливает, отчаянно не желая его произносить. Олег, тот Олег, которого он знал с детства, с которым они вместе прошли через столько испытаний, просто не мог умереть. И произносить такое равносильно богохульству. — Я здесь. С тобой, — И одной этой фразы оказывается достаточно, чтобы Сережа резко развернулся, наткнувшись на взгляд слегка прищуренных глаз Олега Волкова. Это совсем не Олег, но в душе все равно разливается приятное тепло, как будто он и правда здесь, живой, глядящий ему прямо в глаза. Первый порыв обнять Олега удается сдержать, хотя желание это сделать остро напоминает о себе. — Ты не Олег, — шепчет Разумовский. — Ты выглядишь как он, но это все ложь. Сидящий перед ним Волков улыбается и, наклонившись к его уху, произносит хриплым шепотом: — Но ты ведь не станешь прогонять меня. И вся выдержка летит к чертям. Сергей медлит недолго. Подавшись вперед, он буквально впивается в губы сидящего напротив Волкова, жадно, резко, пытаясь хоть немного ощутить его присутствие. Убедить себя, что Олег, абсолютно живой и здоровый Олег здесь, рядом с ним. И тот отзывается: жесткие ледяные ладони, еле касаясь острых скул, притягивают его ближе, еще ближе. Сережа чувствует, что его накрывает, и ничего не может с этим сделать: его собственное сознание играет с ним злую шутку. Когда он наконец отрывается от губ Волкова, тот улыбается и выглядит настолько сексуальным, что Сережа молча утыкается лицом ему в плечо и тихо стонет. — Помнишь нашу прогулку по лесу? Ну, когда мы были в походе? — вкрадчиво говорит Олег. Сережа старательно молчит, хотя от одной мысли о том дне по телу пробегает волна дрожи. Нельзя отвечать, нельзя. Если ответить — он продолжит эту игру. Птице нравится его мучать, и он никогда не стесняется пользоваться такими грязными приемами. — А тот раз, когда мы сбежали и сидели вдвоем в заброшенном доме? Ты так стеснялся тогда… — Прекрати… — срывающимся голосом шепчет Разумовский. — …особенно когда я начал стягивать с тебя одежду… Возбуждение мутной пеленой застилает глаза. Больше всего на свете ему сейчас хочется накинуться на Олега, целовать его до потери пульса, а потом позволить ему делать с ним все, что тот захочет. Серёжа четко осознает: если он сейчас поддастся, все будет именно так. Будто Олег и правда настоящий. Будто бы он и правда жив. Холод, которым веет от Волкова, сидящего рядом, отрезвляет. Разумовский отстраняется и закрывает глаза, хоть и все еще чувствует возбуждение, пляшущее в крови. И даже без слов, без каких-то звуков понимает: Олега в этой комнате больше нет.

***

У Птицы, как и у самого Сережи, весьма богатая фантазия. Иногда Олег заходит через дверь, вселяя робкую надежду на то, что происходящее все же не галлюцинации. Иногда он врывается в палату с оружием, будто бы пришел спасти его, забрать из психушки и спрятать от правосудия. Иногда приходит как посетитель, беседуя с врачом на входе. Но лишь одно не меняется: каждый раз, касаясь его, Сережа напоминает себе, что это лишь его больное воображение. Дверь противно скрипит, и Птица снова появляется в палате. Сережа вскидывает на него измученные глаза, покрытые сеткой лопнувших капилляров. Он рад видеть Олега, всегда рад, но в конечном итоге это лишь мучает. Каждое появление Птицы в виде Олега — очередная сладкая пытка. — Уходи, пожалуйста, уходи, — просит он, когда Волков заканчивает разговор с врачом, и тот наконец исчезает из поля зрения. — Сереж, это я, Олег, — тихо, осторожно произносит Волков, неловко переминаясь с ноги на ногу у двери. Ложь. Настоящего Олега не может быть здесь. — Неправда, его здесь нет, это опять ты, опять пытаешься задурить мне голову, чтобы я начал надеяться, а ты потом разбил это все к чертям! — яростно выпаливает Сережа, отводя глаза. Он не хочет смотреть, не хочет видеть, потому что знает, что произойдет дальше. Тихие шаги — и Олег уже совсем рядом, присаживается на колени перед ним и напряженно смотрит в лицо. Сережа дергается, но смирительная рубашка безжалостно сковывает движения. — Сереж… Я как услышал про то, что ты натворил, сразу сюда прилетел. Прости, что так вышло. Я не знал, что они напишут, что я мертв, — виноватый голос Волкова, казалось, затронул сразу все потаенные мечты Сережи. Крохотную искру надежды, забрезжившую где-то в глубине души, он постарался быстро погасить. Получилось плохо, но лучше не надеяться совсем, чем опять обмануться и ощущать эту жуткую сосущую пустоту внутри. Поэтому Сережа молчит, просто ждет, когда Птице надоест вести эту игру в одни ворота и он исчезнет, как всегда и делал. Вот только в это раз игра немного затягивается. — Прости меня… Пожалуйста, прости… — как заевшая пластинка повторяет Волков, опустив глаза. Затем снова вскидывает свой виноватый взгляд на Сережу и, будто осмелев, впервые касается его, положив руку на плечо. И даже сквозь ткань Сережа чувствует тепло его руки, недоверчиво прислушиваясь к своим ощущениям. Но этого не может быть. Он погиб. Олег не может быть здесь. — Олег… это ты? — несмело спрашивает Сережа, даже не зная, какой ответ он хочет получить. Первые несколько секунд Волков внимательно вглядывается в его лицо, а затем расплывается в улыбке. Той самой, которая всегда заставляла Разумовского таять. — Да. Я живой, Серёж. Я здесь, — тихо шепчет он. Какое-то время Сережа собирается с духом, решаясь рискнуть. И наконец быстро, боясь передумать, бросает: — Поцелуй меня. Пожалуйста.

***

Вряд ли Серёжа когда-нибудь предполагал, что ощущение тепла, идущего от Олега, и его колющейся бороды заставят его ощущать такое ни с чем не сравнимое счастье.