Любимый город

Петербург не смотрела на парад, она уже давно не посещала его. Ей было больно видеть столько военной техники, больно видеть ветеранов. В этот день она просто сидела на крыше своего дома в центре и смотрела на чистое небо, пока не наступала ночь, когда его наполняли салюты. Это был день памяти и день слёз для всей России, для неё. Девятое мая, День Победы. Она, должно быть, обязана радоваться, тогда почему перед её глазами лишь картины разбитого, почти уничтоженного города. Почему она вспоминает, как много было убитых и как трудно ей было перестать плакать, когда она не могла ступить и шагу, не задев очередного погибшего бойца. Крики и шум войны, смешанные воедино, наполняли её разум, когда она погружалась в воспоминания, и от этого не было спасения. Брагинская прижала колени к груди, глядя на вспышки в небе и вздрагивая от каждой, потому что каждый залп напоминал ей о выстрелах и взрывах. Она пыталась найти в этом что-то светлое, но не могла. Петербург сжала колени ладонями, уже не смахивая слёзы, мокрые следы от которых становились всё больше на её одежде, на поверхности крыши. Она начала вспоминать, как постоянно говорила «простите», когда все люди просили её о помощи, о спасении. Когда все просили хотя бы корку хлеба, она просто не могла ничего им дать, просто потому что ничего не было. Она бы отдала все, что имела, но Брагинская потеряла тогда всё. Она ясно помнила, что тогда, еще будучи в мужском человеческом обличье, рвалась в бой, который оказался последним. Они с Москвой дрались плечом к плечу, они ощущали боль от каждого погибшего, от каждой бомбежки города. И когда, наконец, прозвучали долгожданные слова «война закончилась!», её товарищ крепко сжал её в объятиях: — Всё хорошо, брат, война закончилась, все хорошо, ты слышишь?! Но никто ему не ответил. И сердце города не стучало, потому что его уже не было. Оно было выжжено войной, а на губах Ленинграда застыла легкая улыбка. — Ленинград! — воскликнул Россия, сразу же ощутив всем естеством свою утрату. — Петербург? — спросил кто-то мягким голосом, с таким знакомым и выраженным акцентом. Этот голос вырвал девушку из её мыслей, заставив вскочить на ноги шарахнуться как можно дальше. Ульрих с сожалением и печалью посмотрел на неё, не ожидая увидеть Брагинскую в таком состоянии. Иван говорил ему, что он вряд ли будет рад видеть её сегодня, а она совсем не будет счастлива встретить Берлин. — Нет-нет! Это всё неправда, уходи! — она выглядела так, будто увидела призрака. Так и было, даже когда мужчина был в обычной одежде, она всегда видела его в военной форме. Она ощущала запах пороха всегда, когда видела Байльшмидтов. — Всё хорошо, это я, — блондин чертыхнулся про себя и сглотнул, понимая, как это звучит сейчас для Брагинской, — я просто хотел поговорить… — Нет! Вы никогда не приходите говорить! — она обернулась и увидела край крыши, чувствуя, как к горлу подкатывается ком. — Если ты сделаешь ещё шаг, я прыгну с крыши! Ты не будешь больше делать нам больно! Она даже не моргала, следя за Ульрихом, как хищник, боясь отвести взгляд. — Прошу, перестань! Всё хорошо, ты помнишь, какой сейчас год?! — мужчина знал, что Иван находится совсем рядом и мог помочь ему в любую секунду, но не мог отделаться от страха перед тем, что он снова увидит смерть Петербурга. — Я… — разум девушки мельком прояснился, — год? — она схватилась за грудь и упала на колени, от таких панических атак у неё снова начались боли. Это было ужасно, но одновременно с этим помогло немцу приблизится к девушке. Он молча опустился на колени рядом с ней и начал судорожно осматривать её, боясь, что у неё случился сердечный приступ, но если бы такое произошло, Иван уже стоял бы здесь. Может это была невралгия, потому что Анна пришла в себя довольно скоро. — Я больше не хочу… это вспоминать… — тихо хныкая промямлила полностью измотанная Петербург, — но почему… почему все уже смогли забыть, а я нет? — её руки хотели схватиться за что-то и потянулись к плечам Берлина. — Почему здесь именно ты? Почему, почему… Мужчина тяжело вздохнул и ненавязчиво положил ладони на её плечи. Он тоже многое помнил. Агитации, то, как их силой заставляли идти воевать. Некоторые города не желали сражаться со своими друзьями, а он не хотел делать больно Москве и Петербургу. Мюнхен постоянно был в сомнениях, тогда как Ульрих до последнего пытался быть настолько менее жестоким, насколько мог. Они получали достаточно боли от своего собственного босса. Они также теряли своих людей, ощущали ту же боль, которая до сих пор иногда прошибает его тело, полностью парализуя Берлин на несколько минут. Он знал, что такое война, он помнил эти годы, и каждый раз в День Победы он думал о том, как хочет извиниться за все, что сделал во время войны. Потому что Ленинград был его любимым городом. До войны, после войны — всегда. — Я просто хотел сказать, — он сглотнул, ощутив неприятную ноющую боль в груди, — прости за всё, мне так жаль… мне очень жаль… — он вздрогнул, когда Брагинская слегка отстранилась от него и подняла влажные и красные от слёз глаза, — я тоже хочу больше не вспоминать об этом… я так хотел бы всё изменить, отмотать… -… время назад, — проговорила ровным тоном та, заканчивая фразу Ульриха, — почему... ты извиняешься сейчас? Она сглотнула, все ещё глядя на немца с опаской. — Потому что каждый раз в этот день мне становится больно. От его слов девушка ощутила, как слёзы снова начинают собираться в уголках глаз. Он говорит точно тоже самое, что происходит у неё на душе. Вместо лишних слов она лишь заплакала и прикрыла рот рукой, тихо смеясь. Мужчина прикрыл рот рукой и зажмурил глаза, по привычке стараясь не дать волю слезам, но они все равно катились по щекам. Немец начал тихо смеяться в ответ, прижимая к себе Петербург и чувствуя, как девушка вжимается в него. Теперь он понимал, почему каждый год Людвиг приезжал сюда, к Ивану. Почему его глаза постоянно были такими же влажными и красными от слёз, как у Анны, когда он звонил России. — Я тебя прощаю, — она усмехается и чувствует, как с души спала тяжесть, — прощаю… Ульрих утыкается носом в макушку Брагинской и рвано вздыхает, позволяя всхлипам заменить смех. Он поднимает её лицо и видит лёгкую улыбку, ясные голубые глаза, в которых отражаются праздничные салюты.